Аскар Ильясов — казахский актер театра и кино. Вы видели его в «Нулевом пациенте», втором сезоне «Эпидемии» и «Лихих». Актер родился в Астане, Казахстане, со школьного возраста захотел стать актером, поступил в «Щуку», но после обучения Ильясов не получал по-настоящему интересных предложений и уехал на родину, где продолжил сниматься в кино. После этого у актера случился настоящий прорыв. Подробно про его биографию, невероятную историю поступления в театральный и как он чуть не сошел с ума на «Нулевом пациенте», мы говорили в предыдущем большом интервью. В этот раз эксклюзивно для GALA мы пообщались с Аскаром про новую экспериментальную постановку в театре «МОН» в Казани, съемках в фильме «Хоттабыч» с бюджетом в 900 миллионов рублей, а также про психологию, влияние Скриптонита, обсудили, сколько стоит одна актерская смена, и даже затронули личную жизнь, которую Аскар ни с кем не обсуждает.
Как Аскар Ильясов оказался в Казани, или при чем тут театр «МОН»
— Начнем с того, что хочется услышать, почему ты в Казани, что ты тут делаешь?
— Я прилетел сюда делать спектакль. Мы делаем его с Ильдаром Алекбаевым, с Эндже, Антоном, Юлдез. У нас такая небольшая команда на базе театра «MOН». Это автофикшн-документальный-пластический спектакль про двух мужчин.
— А как вообще зародилась эта идея?
— Это история издалека. Она начинается с «Нулевого пациента». Вышел сериал, я оказался вхож в комьюнити ВИЧ-инфицированных. Есть фонд «Нестрашно». Есть такая замечательная женщина Светлана Изамбаева (основательница фонда. — GALA). И она пригласила меня на слёт детей с ВИЧ-положительным статусом, а слёт — это как обычный детский лагерь. Меня встретили в Казани, и я приехал туда просто повидаться с детьми, проявить внимание, пообщаться с ними, с вожатыми, с волонтерами, потому что сериал прогремел громко. И вот как-то мы все подружились. И там был Ильдар Алекбаев, он артист, танцор, у него есть спектакли в театре «МОН». И он давал там мастер-классы. Мы с ним познакомились, я был сильно впечатлен от открытости, ясности этого человека. От него так веяло светлой энергией. Мы с ним обменялись номерами, и я время от времени стал прилетать в Казань. На следующий год я прилетел ещё раз на слёт. Потом у меня два раза здесь были съёмки. Ко мне прилетел мой родной брат Ансар, и мы втроём тоже классно проводили время, ходили на Голубые озёра, купались, были в бане. И Ансар тоже был под большим впечатлением от Ильдара. Мы греемся об него. А он из Орска, Оренбургская область. Это недалеко от Казахстана. Он тоже степной — как мы.
И вот прошло время, он стал делать спектакли, мы одновременно начали заниматься боксом. И мы решили сделать что-то на тему бокса, чтобы он стал формой, мы ищем что-то вокруг мужской инициации: как стать мужчиной в современном мире? Кто такой мужчина в современном мире? Мужчина мужчине кто? Мы партнеры, мы конкуренты, мы братство, мы кто? И теперь мы каждый божий день репетируем.
— Ты один из создателей этого проекта?
— У нас художественный совет. Мы вместе придумываем темы, пишем текст, делаем тренинги. Нет классического распределения ролей. Я из академической среды, закончил театральный институт, работал в академическом театре. И для меня это всё ново. Обычно я как актёр просто прихожу с выученным текстом. А тут меня начали спрашивать: «Тебе так комфортно? Что ты в этом чувствуешь? Тебя это интересует?». В театре «МОН» такая безопасная энергия, где люди выражаются, где мы начали рассказывать какие-то болевые точки друг друга. Чего ты боишься? А чего я боюсь? Ты боишься сесть в тюрьму? Я тоже боюсь. У меня никогда даже близко не было ничего такого, никаких приводов. У меня никогда не было проблем с полицией. Ну откуда страх сесть в тюрьму? У тебя нет такого?
— Я думаю, он есть у всех.
— Это есть и в нашей стране. В целом при виде полицейского ты себя чувствуешь…
— Некомфортно, сразу страшно.
— И мы начали копать, какие у нас есть болевые точки. И вот мы все вместе творим, все вместе соавторствуем.
— Ты сказал, это автофикшн. То есть что это за материал? Вы его придумываете с нуля или на чём-то основываетесь?
— Вообще ни на чём не основываемся. Мы столько раз поменяли название спектакля...
— Как он сейчас называется?
— Никак. Я предлагал название «Мамбет» — в казахском языке есть такое слово. Оно оскорбительное. Мамбетами называют парней, как правило, из сельской местности, которые приезжают в город, не знают городских правил, у них невысокий уровень культуры. Говорят: «Чё ты себя как мамбет ведёшь?» или «Чё ты как мамбет оделся?». Это такой слэнг. Я рассказывал ребятам, и им понравилось. Они говорят: «О, в слове «мамбет» много энергии». У каждого из нас есть свой внутренний мамбет. И вот мы ходим кругами. Пока вот только бокс остался, и мы сейчас ищем сторону пластики.
— Это будет пластичная постановка?
— Мы пришли к тому, что начали собирать какие-то истории, которые нам интересны. В движении больше энергии, в движении больше правды. Особенно Ильдар — он потрясающе владеет своим телом. А я, по идее, лучше словом владею. Но когда мы приходим к таким понятиям, как любовь, то мне действительно легче это движением показать, пластически выразить любовь. Я в этом честнее, чем я что-то буду говорить. Сначала у нас были большие истории, эти истории сжались, сейчас они стали просто фразами. И мы вот сегодня целый день делали тренинги в поисках движения и общих тем.
— Получается, вы сейчас даже не столько репетируете, сколько именно создаете спектакль?
— Получается, да.
— А есть какие-то там даты релиза, первого показа. Когда это будет?
— Мы аккуратно смотрим на середину мая. Но мы готовы будем принять какие-то изменения. Потому что есть вероятность, что в апреле я полностью уйду в кино. И, возможно, тогда мы притормозим. Наверное, это будет где-то в мае, я думаю.
— А как часто вы планируете его в дальнейшем играть? Просто у тебя занятость большая.
— Это хороший вопрос. Я не могу тебе на него ответить. Хотелось бы, конечно, чаще. Хотелось бы сыграть его здесь, в Альметьевске, может, в Челнах будет интересно. Конечно, прокатить в Казахстане и привезти его в Москву, Екатеринбург, Санкт-Петербург. Из-за того, что там сократился текст, я заходил в этот спектакль с желанием сыграть его на казахском. Это странно, потому что Ильдар не говорит на казахском. То есть мы пока не нашли эту форму. Но если текста будет мало, это будут фразы, то мы оба сможем его играть и на татарском, и на русском, и на казахском, тогда он становится очень гибким. Если у нас будет во главе движение, то нас поймет любой человек.
— Я правильно понимаю, что для тебя это полностью творческий проект? То есть у тебя здесь нет гонорара, зарплаты?
— Нет, у нас есть гонорар, зарплата. Но это несоизмеримо с тем временем, сколько ты тратишь на спектакль, тут вопрос совсем не в деньгах.
— Можно сказать, что это творческий проект просто для тебя?
— Да.
— Ты же немало времени посвящаешь театру. Почему он для тебя так важен?
— А ты был в «МОН»?
— Я был, по-моему, один или два раза.
— Это мой дом, это основа. Я начинал с театра. В нем я чувствую себя живым. Я чувствую себя значимым, нужным, я чувствую, что я влияю на то, что мы делаем, мы творим спектакль, я есть здесь. В кино ты можешь в какой-то момент раствориться в процессе, если он длинный и нон-стопный, ты просто начинаешь ходить на работу. Я очень боюсь, что такое может случиться. Но если случится, я это тоже принимаю. Но в театре очень много энергии.
— Ты — кинозвезда. Но театр всё-таки отнимает много времени и усилий. Почему большие актеры часто жертвуют даже кинопроектами во имя театра? Спектакль ведь посмотрит гораздо меньше зрителей, чем любой фильм.
— Это очень хороший вопрос. Это вопрос, который, мне кажется, вечно актуален для актёра. Знаешь, это вообще энергозатратная штука — играть. Ты проснулся в отеле, приехал, тебя загримировали, тебя одели. И тут такой типа: «Что? Ларисы больше нет с нами?». И переживаешь это. Твой организм не очень понимает, почему ты так честно к этому относишься, почему ты включаешься, кто такая Лариса? Кто она для тебя? И когда ты играешь это в кино, в камеру, это как вода в песок уходит. Понятно, есть партнёры, надо обязательно брать во внимание их. Есть группа, на них тоже надо играть обязательно, чтобы хоть немножечко энергия возвращалось. Но если играть только в кино, то ты кончаешься, то есть ты кончаешься буквально энергетически. Есть такая фраза: «Кино снимает сливки с театральных актеров». И в этом есть какой-то смысл. В театре эти сливки настаиваются.
— Мы с тобой записывали интервью 7 июня. Что самого интересного произошло у тебя за это время?
— Я помню, что тогда был в Ташкенте, сидел в кафе «Бенедикт», разговаривал с тобой. Я помню это чувство предвкушения, потому что мы начинали большой проект.
— А можно сказать какой?
— Блин, нет.
— До сих пор?
— Нет пресс-релиза. Этот сериал назван русским мужским именем. Человека с этим именем играю я. Сериал на 8 серий, где нет ни одной сцены без меня. То есть это абсолютно экспериментальная штука, нет взгляда со стороны, нет параллельных линий, которые сходятся. Я 7 июня был в таком предвкушении, мы уже начали. На следующий день я вылетал из Ташкента в Москву. Мы закончили узбекский блок, это был прекрасный опыт. Мне кажется, я какой-то экзамен сдал по актёрскому мастерству. Потому что было очень насыщенно, интересно, сложно. Я был на Камчатке почти полтора месяца. Это удивительно. Я начал серфить.
— Ты мне говорил, что устроил себе челлендж: если до конца лета продержишься без вредных привычек (алкоголь, электронки, кофе), то позволишь себе что-то особенное. Получилось продержаться? И как ты себя вознаградил?
— Я продержался, я продержался дольше, гораздо дольше.
— До какого?
— Я один раз только нарушил. Лето я точно закончил и почти всю осень. Награда была, кстати, поехать серфить. И ирония судьбы в том, что мне предложили проект, где я играл серфера.
— Это судьба! А сейчас ты держишься?
— Да.
— То есть это не просто челлендж, ты поменял образ жизни?
— Да, получается так. Я думаю, любая привычка, которую ты себе прививаешь или от которой ты отказываешься, меняет твой образ жизни.
Почему все казахи друг друга знают?
— Я смотрел как-то один подкаст, где Азамат Мусагалиев с кем-то разгонял, что все казахи, которые переехали или много работают в Москве, друг с другом дружат. У тебя есть такое? Ты знаком с Азаматом, Скриптонитом, Айсултаном Сеитовым, другими известными казахами?
— С Азаматом мы виделись один раз. С Нурланом мы знакомы давно. Со Скриптонитом я не знаком. С Трувером, с Найманом, с Юриком 104 мы знакомы. Айсултан никогда не жил в Москве.
— Работал там.
— Да. Но с Айсултаном мы знакомы давно. Мы недавно вот в баскетбол вместе играли. Была «Медиа Лига» в Казахстане. С пацанами из Кейптауна знаком.
— А как вот это работает? «О, ты тоже казах. Давай встретимся»?
— Ну вы по-любому друг друга знаете. В смысле заочно. Потому что у нас много общего.
— А почему ты не знаком со Скриптонитом? Как так получилось?
— Потому что я слишком хорошо знаю его творчество, чтобы ехать к нему знакомиться. Он же говорит в треке: «Точно не нужно новых друзей». Я очень уважаю его пространство. Я бы хотел с ним познакомиться на равных. Не так, чтобы меня к нему приводили знакомиться. Иногда мне кажется, что я не готов ещё, может, к знакомству с ним. А может, мне не нужно знакомиться с ним? Может, хорошо, чтобы он остался таким, каким я его себе представляю?
— Я смотрел одно из интервью, где ты говоришь, что Скриптонит — это один из четырёх музыкантов, которые на тебя повлияли. Когда ты про него вообще первый раз узнал? Мы все узнали где-то в 2015 году, незадолго до выхода первого альбома.
— Тоже в это время.
— Ты сразу влюбился?
— Да, сразу, абсолютно.
— А какие у тебя любимые его треки, альбомы?
— Его альбомы просто сильно связаны с разными моими периодами жизни. Если я тебе скажу, что какой-то альбом люблю больше, как будто я этот период жизни своей люблю больше, понимаешь? Настолько это переплетено. А так он меня и поддерживал, и плохо на меня влиял, и был плохим примером для меня. И у меня с ним были разные отношения. То есть это не про кумирство, это про действительно глубокие отношения между мной и лирическим героем. Понятно, я лично с человеком не знаком. Он для меня культовая личность.
И он точно был для меня одним из вдохновителей, когда я учился в это время в институте. Тогда имидж казахов был непонятен. То есть мы просто некие из Центральной Азии, но появились вот эти ребята — Нурлан Сабуров, Скриптонит, Jah Khalib («Джа Халиб»). Они как будто бы поместили на карту в голове россиян Казахстан. И казахи стали как бы в тренде. Поэтому я им благодарен очень. Это мои старшие.
— Путь и достижения Адиля вдохновляют любого. Но мне кажется, что для казахов это все равно особенная история. Вот Скриптонит для ребят из Казахстана – это какой человек?
— В СНГ он поднял национальный имидж поколения. То есть ты можешь как угодно относиться к творчеству Скриптонита, но не уважать его как личность и не уважать его вклад сложно. Я думаю, что он повлиял даже на прорыв казахстанского кино. Он начал снимать клипы, давал площадку для наших клипмейкеров — это для них был буст. Они потом начали снимать фильмы, и сейчас делают классное кино. Он как будто просто сказал: «Пацаны, можно! Можем, вперед, вперёд!». И все такие: «Реально, реально можем?». И у нас после того как Скрип стрельнул, даже волна казахской музыки понеслась, а у нас потрясающее поколение музыки на казахском. Для них это тоже был буст. Не прямой, но косвенный. У нас у всех поднялась самооценка.
— Я еще почему хотел поговорить про Скриптонита — потому что у тебя довольно интересная история с ним: сначала он тебя вдохновлял, а потом начал на тебя негативно влиять, ты перестал его слушать. Расскажи про это.
— Есть такое понятие — мантра, когда ты формулируешь какую-то идею. Суть мантры в том, что ты бесконечно её повторяешь. И как бы притягиваешь её к себе. А я знаю наизусть тексты Скриптонита, так он часто у меня играл, и ты невольно это всё повторяешь. И в какой-то момент я думаю, как здорово, что наши жизни с ним как будто бы чем-то похожи. Наверное, поэтому я его люблю. А потом я подумал, что, наверное, наоборот. Моя жизнь становится похожа на его жизнь в чём-то, в чём я бы не хотел, потому что я постоянно это повторяю, произношу вслух. А я другой по своей психофизике, я другой, мне не нужно такое. Здорово, что это было, это прокачало какую-то мою часть. Но глобально мы очень разные. Я не думаю, что мы смогли бы стать друзьями. Но как для творческого человека это удивительный пример смелости, воли, бескомпромиссности. Я не знаю больше такого.
— Можно ли сказать, что его музыка в какой-то момент деструктивно влияла?
— Ну ты как будто подтягиваешь меня под какой-то заголовок типа «Музыка Скриптонита негативно влияет на артистов из Казахстана».
— Просто ты как-то говорил о том, что стараешься сниматься в более светлом кино, про любовь. Условно ты выбираешь работать в более добрых фильмах, не про какую-то чернуху, потому что это на тебя сильно влияет?
— Я понял, смотри. Я думаю, что феномен Скриптонита в том, что он не прятал свою теневую сторону. У всех она есть, но он её не прятал, а красиво преподнес и оформил. Он позволил людям принять эту теневую сторону. И я думаю, что людям он так отпечатается, потому что он первый, наверное, на этом уровне. Я тоже бываю паршивым человеком. Но в какой-то момент я как будто сам в это стал заигрываться, и моя теневая сторона стала больше моей светлой стороны. Вот в чём проблема. Я очень увлекающийся человек, тут я слишком увлекся.
— Айсултан для меня самый известный казахстанский режиссер, а ты самый известный казахстанский актер. Почему у вас до сих пор нет совместного проекта?
— Самое забавное, что примерно через две недели у Айсултана в главной роли будет сниматься мой родной брат. Мне кажется, что пока просто не случилось этого. У нас с Айсултаном интересные отношения. Они взаимно интересные, но мы пока, я думаю, не созрели к работе друг с другом.
— Ты сейчас преимущественно снимаешь в России, но все равно живешь в казахской культуре. Со стороны кажется, что казахстанское кино в последние годы на подъеме (SHEKER, «Каш» от Айсултана, сериал «5:32», «Мошенники»). Как ты видишь эту ситуацию?
— Я её вижу прогрессирующей. Я хочу отметить, что в казахском кино много частных денег, а это хороший сигнал. У этого есть обратная сторона: кинотеатры переполняются комедиями, которые более окупаемы. Но то, что это привлекает инвесторов — это замечательно. Казахское кино стрельнуло на веб-сериалах. Появилась студия Salem («Салем»), которая начала делать проекты типа SHEKER («Шекер»), тот же «5:32», и «Сержан Братан». Это культовые большие истории, которые можно было смотреть бесплатно на YouTube, и они были сильно популярны по СНГ. Ансар прилетал тогда в Казань, его узнавали здесь больше, чем меня. И это результат популярности веб-сериала и очень острой темы, как тогда казалось. Все режиссеры набили на этом руку, у них хорошие кейсы — это классный феномен. Теперь они снимают полные метры, фестивальное кино. Но у нас мало зрителей. Казахов всего 20 миллионов. И если ты делаешь фильм на русском, то ты не можешь охватить весь Казахстан. Если ты делаешь фильм на казахском, ты тоже не можешь охватить весь Казахстан. От этого как будто бы нет шансов появиться какому-нибудь казахскому фэнтези. Но это наша реальность, и нужно делать то, что делается, пока это хорошо получается. Возвращается много ребят, которые учились и в России, и в Штатах, и в Европе — тоже хороший сигнал. Я один из них. Мы живем в Казахстане, следим за средой, работаем. Поэтому выглядит это всё оптимистично.
— Ты сказал, что твоего брата узнавали больше, чем тебя — хотя бы чуть-чуть было завидно?
— Чуть-чуть было. Но когда я видел, что Ансару радостно, и я больше радовался. И когда ко мне обращались: «Молодой человек, сфоткайте нас, пожалуйста» — это было забавно.
— Он стал актером, вдохновившись тобой, или сам к этому пришёл?
— Мне кажется, вдохновившись. Но я ему напрямую ничего не советовал. Он ходил в ту же театральную студию, в которую я ходил в Астане. У него вообще интересная история. Он переехал ко мне в Алматы, когда я там жил. И стал работать ассистентом художника-постановщика на площадке. И его пригласили на пробы в «Шекер». Он попробовался, его утвердили, и потом «Шекер» бомбанул.
— А ты на правах старшего направляешь его, помогаешь? Он советуется с тобой, как сыграть?
— У нас есть общение всегда, но мне кажется, я хочу этого больше, чем он. Как будто бы ему это не так нужно на самом деле, как мне. И я иногда себе говорю: «Так, если ему нужно будет, он сам тебя попросит. Не дави, не настаивай, дай ему возможность самому с этим справиться, что, возможно, ценнее».
Новый фильм за 900 миллионов рублей
— Уже есть первый тизер «Хоттабыча». Расскажи поподробнее про это кино, чем оно тебя зацепило?
— Фильм меня зацепил режиссёром, которого зовут Никита Власов. Это феномен русского кино. Мы с ним познакомились на «Ладе Голд». Я был в восторге. Это абсолютное сотворчество, абсолютное соучастие. Человек не берёт на себя право считать, что только он знает, как будет лучше. Он как раз-таки тебя приглашает, потому что ты нужен как личность, как кадр. «Лада Голд» — один из самых любимых процессов в кино, что у меня были. Потом была «Комбинация», он мне предложил сыграть Бари Алибасова. Я такой «Вау, классно!». И мы ещё раз с ним поработали. И вот «Хоттабыч». Он мне присылает сценарий. Я говорю: «Брат, где и когда мне надо быть?». У меня нет больше таких режиссёров. Я за ним пойду куда угодно, в самые дикие эксперименты. Накачаться, сбросить вес? Что нужно? Арабский выучить? Так и было в «Хоттабыче».
— Ты выучил арабский?
— Ну, там большие-большие реплики. Я говорю: «Ну всё, я всех арабов задолбаю, чтобы они мне произношение поставили». Плюс еще Фёдор Сергеевич Бондарчук в главной роли, это уфф. У меня было с ним несколько сцен. Классно. Это самое высокобюджетное кино, в котором я снимался.
— 900 миллионов рублей.
— Да, обалдеть можно. Обалдеть. 900 миллионов.
— Фильм выходит 1 января, а в эти даты выходят самые большие российские фильмы. Поздравляю тебя с этим проектом! Расскажи про съемки, они же проходили в Африке, да?
— Да. В Марокко привезли почти всю группу — 70 человек. Мы были в Касабланке. Я прилетел чуть раньше, потому что я хотел побольше побыть с ребятами. Интересные люди, очень-очень приветливые марокканцы. Запрещён алкоголь. А от этого какое-то ощущение всеобщей трезвости, какая-то энергия чуть выше. А группа, которая снимала «Хоттабыча», это примерно та же группа, которая снимала и «Комбинацию», и «Лада Голд», поэтому для нас это как лагерь для взрослых. Мы собирались в номерах, долго общались. У кого-то гитара, у кого что, ходили, гуляли.
Потом начались съёмки, и это очень большое кино. Какие нам создали условия, как нас перевозили. Мы снимали в четырёх разных городах Марокко, в центре, на севере, на западе, на юге. Я потом ещё остался на две недели в серф-кэмп.
— Это же Африка. Есть стереотипное представление, что там довольно небезопасно.
— Это не очень Африка. То есть она географически Африка, но это абсолютно арабская страна. В Мексике было гораздо опаснее, допустим. Или даже в Нью-Йорке опаснее я себя чувствовал. В Марокко я себя чувствую безопасно. Я один ходил, гулял где угодно. Вкусная еда, томленое мясо, достаточно сухо. Воду можно пить только из бутылок. Приветливые люди. Иногда на улице проходят, улыбаются, могут помахать. Пару раз говорили «Нихао» и улыбались.
— А как ты на это реагируешь?
— Да смеюсь.
— А ты не говоришь «Нихао» в ответ?
— Нет, я говорю «Салам алейкум, брат, ты чего» (смеется). Они тоже удивлялись, думали, что я прикалываюсь. Почему азиат говорит «Салам алейкум?». Меня спрашивают: «Ты из Малайзии или Сингапура?». Я говорю: «Нет, Казахстан». Они такие: «Ааа», — как будто знают.
— Крупный проект — 900 миллионов, насколько там много компьютерной графики? Или у вас там натура и она как-то по минимуму где-то на фоне?
— Мне кажется, это будет прорыв компьютерной графики, совмещенной с искусственным интеллектом. Потому что классные ребята работают над этим.
— Ты говорил про себя, что ты молодой актер. Ты считаешь себя молодым актёром?
— О да.
— В плане возраста или опыта?
— У меня есть такая теория. Ты любишь футбол?
— Обожаю.
— Молодой игрок со скольки лет молодой?
— Лет с шестнадцати.
— А во сколько уже пенсия?
— Сейчас под сорок где-то.
— Давай округлим – 25 лет карьеры, да? Когда он выходит из рамок молодого спортсмена?
— Мне кажется, лет в 25.
— Давай теперь сравним. Вот я актёр. Моя карьера началась в 18 лет. Я буду, дай бог, сниматься до 70. Округлим: у меня карьера 50 лет. Если сопоставить, то в каком возрасте я должен выйти из рамки молодого актёра по сравнению с футболистом?
— (Сложные математические расчеты в голове) В 36 где-то.
— Вот я тоже так чувствую. На это ориентируюсь в плане опыта. Это вопрос опыта наигранных матчей. И вот я тоже думаю, что нужен опыт сыгранных фильмов и сыгранных ролей до тридцати пяти. Почему я вообще к такой аналогии пришёл? Это снимает с меня груз ответственности идеальных ролей. Я чуть с ума не сошёл на «Нулевом пациенте» от желания сделать классно (про это очень подробно Аскар рассказал в нашем первом интервью). А тут я подумал: «Да камон, после тридцати пяти мы будем построже. А сейчас пробуй, делай. Расширяй свой опыт. Мне нужен большой экспириенс».
Мексика, стволы и касатка
— Сколько стран, городов ты посещаешь за год?
— Не считаю. Вот в прошлом году было четыре континента. Вот это прикол.
— А сколько стран всего посетил?
— Считал как-то, не так много на самом деле. Двадцать две, может быть.
— Неплохо.
— По городам много. Я просто в одних странах много городов посещал. От этого у меня ощущение, что я много посетил.
— Ты сейчас упоминал, что в Мексике довольно опасно. Там у вас было что-то такое?
— У меня были какие-то непонятные стычки. Один раз была стычка с мужиком. Я не понимаю, я боюсь их. Они такие страстные, что могут резко завестись из-за чего-то и резко перейти к чему-то опасному. А я из-за своего, может быть, менталитета, темперамента, немножко северный. Я боюсь не успеть среагировать, а он уже со стволом почему-то стоит.
— Ты видел там оружие?
— Я видел оружие у людей, которые снимались с нами в массовке, они там с оружием двигались.
— Не для роли, а просто своё оружие?
— Да.
— Пугает? Меня бы пугало.
— Как-то чуть вежливее с этим человеком общаешься (смеется).
— А в хорошем плане какая самая необычная страна или город?
— Это очень много мест в России.
— А если зарубеж? И давай те, от которых ты не ожидал, что там настолько круто, красиво.
— Наверное, это Альпы со стороны Германии. Я просто не видел природу Европы. Мне кажется, Европа такая маленькая, такая плотная и тесная. А тут ты видишь такую природу, озёра большие, горы. Меня это неожиданно впечатлило. В Марокко вообще никаких ожиданий не строил. Даже не смотрел никакие видео в ютьюбе. Но был впечатлен, да. Люди впечатлили. Камчатка вообще вынесла мне мозг.
— Про Камчатку все так говорят.
— Вообще сногсшибательно, да. Есть видео, где я пытаюсь катать с волны, меня замесило, и вдалеке на фоне касатка выпрыгивает из воды. Я такой «Вау, касатка!». Это круче, чем Скриптонит! Касатка! Вообще, касатка — респект, честно.
— Замечаю, что все актеры так круто рассказывают истории из жизни. [Чтобы оценить этот момент, нужно смотреть видеоверсию интервью тут]
— А как рассказать по-другому историю про касатку (смеется)?
— Да, но тут твои навыки, голос – слушать одно удовольствие.
— Спасибо, я учился на это дерьмо (смеется).
Бабки, бабки, ___, бабки
— Насколько для тебя вообще важен заработок?
— Ну важен. Насколько? С чем сравнить?
— Есть люди, которые ставят денежные цели: «Так, мне нужно там за год заработать на квартиру». А есть те, которые не знают, сколько у них денег на счету.
— Я не ставлю себе денежных целей на год, потому что это может меня запутать в плане выбора проектов. Мне не хочется участвовать в проекте ради денег — тогда получатся некачественные деньги что ли. Может быть, я неправ. Может быть, я как мужчина должен…Смотри, у меня нет семьи, нет жены и нет детей. Я могу себе позволить такую роскошь — отказываться от денег. Глядя на своих коллег, у которых есть семья, и они ответственны за нее, я понимаю, что там правила игры другие. Ты должен зарабатывать, ты должен идти с собой на компромиссы. И это просто другой уровень. Я до него ещё не дошёл. Поэтому, мне кажется, что пока у меня нет семьи, я могу так выстроить свою карьеру, что потом, когда она появится, карьера пойдёт уже по этим рельсам, и я смогу продолжать отказываться от каких-то проектов, не соглашаясь из-за денег. Но я знаю, сколько денег у меня на счету, я знаю, сколько денег у меня отложено. У меня сейчас идёт ремонт, я знаю, сколько тратится на ремонт, я это всё знаю.
— Сколько стоит твоя смена в кино?
— Это варьируемая история: когда высокобюджетный большой проект, мы, конечно, хотим заработать побольше. Но есть проекты, ради которых можно и скинуть. Поэтому действительно сложно говорить про ставку. Это связано с количеством съёмочных дней, с проектом, где он будет показываться, какие дистрибьюции, потому что актёр зарабатывает только один раз. У нас нет системы, как в Штатах, не получаешь никакой ни за что процент. Поэтому, если ты понимаешь, сколько денег выделено на этот проект и сколько в перспективе люди заработают, то ты тоже хочешь не отставать. А есть так называемые творческие истории, где ты не можешь заламывать руки, где ты видишь, что создатели очень тебя хотят, но у них нет денег. Поэтому у меня есть мой агент Владимир. И он меня иногда от таких романтических мыслей отгоняет.
— Типа не надо за бесплатно сниматься?
— За бесплатно точно не надо сниматься. Если это какой-нибудь совсем благотворительный проект… У меня таких не было.
— Я знаю, некоторые актёры могут за бесплатно в каком-нибудь коротком метре сняться. Вот ты, например, на такое был бы согласен? Понятное дело, если заинтересует материал и так далее.
— Согласен. Мне нужно заинтересоваться личностью режиссёра. Вот что для меня будет важно. Даже если это будет средний материал, и я тебе нужен как инструмент, чтобы чуть улучшить историю, я на это пойду. У меня есть какие-то свои перспективы в том, что этот парень потом станет большим режиссёром. Может, я как-то могу помочь в этом и потом он будет звать меня. Было бы здорово.
— А у тебя нет такого, что на одном проекте ты, например, скинул, а на следующем ставишь свою нормальную ставку, а тебе говорят: «Подожди, ты же на том скинул. И здесь скинь»?
— Подписывается акт о неразглашении. Даже я сейчас тебе в целом не могу конкретно ничего назвать, потому что ты никогда не знаешь, что может сыграть потом против тебя. Честно говоря, у меня не было такого, чтобы меня ломали или чтоб я хотел, чтобы мне столько заплатили, а мне не заплатили. Всё как-то идёт органично и своим чередом.
Запретная тема
— Почему ты так не любишь говорить о своей личной жизни?
— Это небезопасная зона. Я думаю, что вообще парадоксально о личной жизни говорить на камеры, если мы называем это личной жизнью.
— Небезопасная в каком плане?
— В плане того, начав об этом с тобой говорить, я как будто раскрываю некие двери и невольно приглашаю слушателей или подписчиков поучаствовать в моей личной жизни. А меня это не устраивает.
— А если из личного что-то вышло в публичное, ты это можешь комментировать?
— Хмм, я это могу комментировать, но я бы не хотел этого, потому что мне тогда нужно будет подбирать слова, быть очень корректным. А мы так классно сидим, мне не хотелось бы играть сейчас в интервью с Крисом Такером.
— Давай я задам вопрос, и если не хочешь, то можешь не отвечать. Ты понимаешь, про какую ситуацию я говорю?
— Ну да.
(В 2024 году бывшая девушка аскара Айя Шалкар опубликовала в соцсетях большой текст, где она рассказала, что была в отношениях «в которых виртуозно пытались внушить вину о моем прошлом, снизить самооценку путем критики того, что я выбираю носить и какой косметикой пользоваться», а в конце обратилась к подписчикам: «Женщины, девочки, любимые. Берегите себя и при первых же признаках чего-либо покушающегося на ваши личные границы — бегите».
После этого подписчики отправились писать гневные сообщения актеру. А позже Ильясов опубликовал сообщение: «Не могу поверить, что мне приходится это писать, но реакция на сторис Айи в публичном пространстве выходит за рамки адекватного. Я не абьюзер, я люблю и уважаю женщин. И Айю я люблю и уважаю, как и все то, что между нами было», а в конце предложил диалог: «Я не буду оправдываться, я хочу диалога. Мы бы могли поговорить об этом лично, но если ты хочешь перевести наши отношения в формат паблик кейса, давай сделаем это вместе». На этом публичная история закончилась. — GALA)
— Что ты почувствовал в тот момент? Каково тебе было? Я бы воспринял это как предательство.
— Так и было. Абсолютно, да.
— Тебе удалось с ней поговорить, решить этот момент? Или на сторис в соцсетях всё закончилось?
— На этом всё закончилось.
— А когда тебе хейтеры нон-стоп писали, насколько это дискомфортно? Потому что в соцсетях у девушки даже же не было каких-то прямых обвинений. То есть люди сами поняли, что это про тебя, и начали тебе писать. Ты даже вынужден был в своих соцсетях ответить.
— Это был период, когда шло дело Бишимбаева (В ноябре 2023 года Куандык Бишимбаев, бывший министр национальной экономики Казахстана, избил свою жену Салтанат Нукенову до смерти в ресторане Астаны и оставил её тело на диване. 13 мая 2024 года в суде Бишимбаева признали виновным по двум статьям: «Убийство с особой жестокостью» и «Истязание». Его приговорили к 24 годам лишения свободы. Дело против бывшего чиновника вызвало широкий резонанс как в Казахстане, так и в России. — GALA), люди были очень заряжены в Казахстане. Действительно много лет было много несправедливости по отношению к женщинам, и это замалчивалось, а напряжение никуда не может исчезнуть, оно может только копиться. И это дело тоже как крышка чайника открылась, и просто начало фонтанировать. Я помню, мне писала женщина. Она говорит: «Мне 32 года, у меня двое детей, и мой бывший муж меня бил. Всё началось с абьюза, поэтому тебя нужно отменить, потому что ты второй Бишимбаев». Прям так. Ты заходишь на ее страницу, а это обычная женщина, у неё фотки с чьей-то свадьбы, какая-то ёлка, дети. Она из города Уральска. Она меня вообще не знает. И такого было много. Я думаю, что прошло бы пару дней, если бы мы с ней увиделись, я спросил бы: «Зачем ты мне это пишешь?». Она, наверное, скажет: «Да я на эмоциях была». И мне нечего ей на это ответить. Так как открыт директ, она имеет право написать, но когда это происходит массово…
— Сколько людей тебе вообще написали? Что ты аж ответил публично?
— Вот эту сторис посмотрело 500—600 тысяч человек.
— А в среднем у тебя на тот момент?
— Десять тысяч.
— Хороший охват.
— Было около 1000 сообщений в директе. Я не знаю, сколько точно. То есть я могу преувеличить, потому что я был впечатлён количеством внимания. Но хочется сказать о том, что мозг не готов к этому. И я знаю, что было, я знаю, чего не было. Но всё равно когда тебе тысячи очень эмоционально заряженных людей пишут, что ты мудак, то ты, конечно, начинаешь думать, что ты мудак.
— То есть ты начал верить?
— А это не может быть ошибкой. Твой мозг так работает, что ты не можешь быть правым, когда против тебя такое количество людей. И хорошо, что был со мной рядом Ансар, который сказал: «Не читай, давай поговорим». Это, конечно, колоссальный экспириенс. Мне долгое время казалось это большой несправедливостью. Но я это принял. Потому что много было несправедливости по отношению к женщинам. Это вообще ничто по сравнению с тем, что они пережили, даже пережила вот та одна женщина, которая мне написала. Поэтому я это принимаю.
— А ты сделал какие-то выводы после этой ситуации, кроме того, что не хочешь говорить про личную жизнь в интервью и в публичном пространстве?
— В целом все вот эти истории отмены… Я в очередной раз увидел, как это страшно и как это мощно, и как это может проехаться по тебе, и тебя не будут слышать вообще. Они не знают меня, они не знают её, они не знают ничего о нашей личной жизни, но все выводы уже сделаны. Вот вам приговор, получите. Почему люди думают, что их мнение так важно? У меня тоже есть мнение. У меня не возникает желания высказывать своё мнение. Но это тоже, наверное, для чего-то нужно. Поэтому вообще к социальным сетям нужно относиться проще. Это искаженная реальность. Хотя бы ради этого понимания стоило пережить этот опыт.
— Ну и чтобы закрыть блок с личной жизнью, просто вопрос: ты сейчас свободен или в отношениях?
— Это прямой вопрос о моей личной жизни.
Кризисы, психология и страх искусственного интеллекта
— Тебе скоро 30 лет исполняется. Во-первых, с наступающим! Во-вторых, тебя пугает эта цифра?
— Да нет.
— Я просто слышал от многих, что именно в этом возрасте у них был сильный кризис, когда они переосмысливали всю жизнь.
— Да я каждый год переживаю какой-то кризис. Как будто крышечка этого чайника время от времени приподнимается и пар выходит. У меня нет такого. Классный возраст, я приближаюсь к своему прайму. Меня это возбуждает, это здорово. Наоборот, с воодушевлением это воспринимаю. 30 — скоро начнется период больших свершений, уже осознанных шагов. Потому что я рад и благодарен тому, что до 30 удалось собрать определённый опыт. Удалось собрать определённых людей вокруг себя, а с какими-то людьми попрощаться.
— Многие люди к круглым датам ставят какие-то важные для себя цели. Мне скоро 25, я в голове подвожу итог: «Это сделал, а вот это не успел». У тебя к 30 есть такое, подводишь итог этого десятилетия?
— Я вообще думал, что я буду молодым папой. Думал, что к тридцати мой ребёнок, может быть, пойдет в школу. Тут жизнь корректирует реальность. Что еще есть помимо семьи? Да нет. Всё выполняется.
— Ты как-то еще очень верно подметил, что необходимо управлять своими ожиданиями, иначе будет очень больно от отказов. Как у тебя успехи с этим, научился управлять?
— Есть такой стендап-комик, его зовут Том Сигура. У меня есть два любимых его концерта. В одном он много-много шутит, а в какой-то момент без шутки выдаёт: «Один из главных навыков, который улучшит качество вашей жизни — это управление своими ожиданиями. Запомните, что это не какой-то дар, и человек не рождается с этим. Это абсолютно определённый навык, над которым ты работаешь, и качество твоей жизни улучшается». Я когда это первый раз услышал… Понял, что почти все мои расстройства связаны с тем, что я чего-то ожидал: от кого-то, от себя, от жизни, от родителей, от всех. А это не случилось, и ты ни с кем это не проговариваешь. Живёшь просто в своей реальности, где тебе кто-то что-то должен, и расстраиваешься из-за этого.
— У меня есть проблема, что когда выходит мой материал, то я начинаю с ума сходить, постоянно проверять просмотры, лайки. И это всегда негативно на мне сказывается. У тебя есть такое с твоими проектами?
— Нет, кстати. Я сейчас подумал о том, что это даже странно. Я не помню рейтинг никакого фильма. Да это шляпа же. Я много фильмов люблю, у которых оценка 6,4 или 6,7. Парадоксально.
— Если возвращаться к началу нашего разговора, ты несколько раз подчёркивал слово «сотворчество». Как будто бы из этого разговора прослеживается амбиция творить. Думаешь ли ты о режиссерстве, продюсировании?
— Мне нравится опыт Евгения Стычкина в «Нулевом пациенте». Он был режиссёром по актёрам. Там был режиссерский дуэт, Сергей Трофимов отвечал за кадр, за монтажное мышление. А Евгений Стычкин работал с актерами. И вот я подумал, что хотел бы быть таким актерским режиссером. Я бы хотел попробовать.
— Вектор у тебя явно куда-то туда направлен.
— Посмотрим. Либо я стану актером, который всем мозги делает. А такими становятся некоторые актёры.
— Встречал таких?
— Ну да, которые такие: «Ребят, это всё ерунда, смотрите, ты ставишь камеру сейчас так, свет у меня вот так». Я бы не хотел стать таким.
— Мне понравилось, как ты размышляешь о жизни, что у тебя есть три основные сферы: духовная, ментальная, физическая. И ты для каждой что-то делаешь, чтобы хорошо себя чувствовать. Как ты разделяешь ментальную и духовную?
— Ментальная — это, наверное, больше про твой мозг, про твои когнитивные способности. А духовная — это какие-то более тонкие материи, ты это чувствуешь интуитивно. Когда страдает ментальная сфера, например, замедляется реакция, я не очень уверен в том, что говорю, текст плохо запоминается, иностранный язык хуже понимаешь. А когда страдает духовная, я понимаю, что у меня бывает такой период, где я должен сочувствовать, но у меня ничего не откликается внутри. Или, наоборот, ты становишься слишком тонким к этому миру. У меня был период, когда я не ел мясо, и там было что-то похожее, я слишком тонким становился.
— У меня духовность только с религией как будто ассоциируется.
— Религия — хороший инструмент к духовности.
— Можешь дать совет, как прокачать каждую из этих сфер?
— Ментальная — это цифровая гигиена, книги, иностранные языки. Физическая — это понятно, может быть, йога, спорт, прогулки. Они часто пересекаются. Духовной я бы назвал какую-то свою молитву. Если вы не приверженец какой-то конкретной религии, но чувствуете связь с Всевышним, то надо придумать свою какую-то молитву. Я думаю, что благодарность может быть ключом к духовному росту, надо действительно поискать, за что искренне благодарить Всевышнего и не просить большего, наверное. Не просить здоровья, а поблагодарить за то, что оно у тебя есть.
— К слову о цифровом детоксе и современных технологиях. Я читал, что ты как будто принимающе относишься к тому, что, наверное, скоро кино будет в вертикальном формате.
— Конечно нет. Я фигню сказал. Я в это не верю. Я думаю, что это будет как с Покемонами (Pokemon Go («Покемон Го») – очень популярная игра в 2016 году. — GALA). Появится и исчезнет.
— Я как-то готовил материал про ИИ в кино. И говорил с актером Данилом Стекловым: он действительно боится, что ИИ заменит артистов, они будут нужны только в театре. Что ты про это думаешь?
— Я не боюсь этого. Вообще. Я думаю, театр станет очень дорогим. Я думаю, вообще офлайн станет очень дорогим. Наверное, как и со всем, что делает ИИ, отвалятся дилетанты. Журналисты, копирайтеры – всё, что можно заменить, отвалится. Будет такой жёсткий естественный отбор. И, возможно, каких-то актёров можно будет заменить. Но ты либо продаёшь своё лицо, чтобы им пользовались, и ты зарабатываешь; либо ты просто нафиг не нужен и всё, до свидания. Мы не будем тебе платить, у нас будет голограмма, Стеклова, допустим. Я этого не хочу, у меня нету цели продать своё лицо куда-то и курить бамбук на Мальдивах. Мне нравится играть. И мне вообще не страшно.
— Совсем?
— Может, мне не страшно от того, что у меня не хватает фантазии придумать такую реальность. Люди же в кино идут и на людей в том числе. Мне нравится, как играет этот актёр. Мне интересно, что случилось с ДиКаприо. Какой он в «Битве за битвой»? Я рад его видеть в кино. А что может заменить ДиКаприо? Я не понимаю.
Кино-анкета
— Любимые фильмы детства.
— «Я, снова я и Ирэн».
— Персонаж, на которого ты хотел быть похожим.
— Брюс Всемогущий.
— Фильм или сериал, который все любят, но тебе он не нравится.
— «Бумажный дом» – вообще мимо.
— Лучший актер/актриса в мире.
— Дэниэл Дэй-Льюис и Леонардо ДиКаприо.
— Лучшие фильмы/сериалы, который видел за последнее время.
— Я недавно посмотрел «Ирландца» — это хорошо. «Убийцы цветочной луны» — очень хорошо. Я вообще обожаю Скорсезе. И сериал «Наследники» тоже крутой.