Денис Стельмах: «За деньги я могу побыть пластилином в ваших руках»
Поговорили с главным неоклассиком будущего про минусы музыкальной школы, медийность, жизнь в Санкт-Петербурге и фит с OG Buda.
Вскормленная саундтреками Ханса Циммера и композициями Людовико Эйнауди неоклассика с каждым днем привлекает все больше и больше слушателей, ведь такую музыку удобно использовать в звуковом оформлении красивого видео или просто слушать в наушниках во время одинокой прогулки. В России жанр тоже популярен. Сегодня в нашей стране среди наиболее перспективных композиторов в этом направлении выделяется Денис Стельмах – человек, который сначала упорным трудом заработал армию фанатов в соцсетях, а теперь выступает с гастрольным туром по всей России. В интервью для GALA говорим про его раннюю юность, непростые отношения с учебой и родным городом.
— Ты из Архангельска. Каким было детство в этом городе?
— Оно было счастливым. Я жил с мамой, бабушкой, братом. Детство было такое же, как и у всех: с прогулками во дворе, с друзьями, с вылазками на дачу. Единственное, что все это омрачало — то, что я был двоечником. В школе мне было очень тяжело, и поэтому все одиннадцать лет я был очень зашуганным, неуверенным в себе парнишкой, который думал, что он хуже всех остальных, потому что у меня не было ни талантов, ни каких-то выдающихся качеств, за счет которых я бы чувствовал себя самодостаточным. Эмоционально было тяжело из-за школы, из-за того давления социума, которое на меня оказывалось. Но в целом у меня все равно было счастливое детство, сейчас я вспоминаю только хорошее.
— Ты играешь с 6 лет. Родители привели тебя в музыку?
— Да, мама отправила в музыкальную школу.
— Было ли такое, что ты хотел бросить инструмент, но семья заставляла продолжать занятия?
— Да, разумеется. Так на самом деле было все восемь лет музыкальной школы, потому что я терпеть не мог музыкалку и всех классических композиторов не любил и не слушал. Каждый год я маму просто на коленях умолял забрать меня, но она всегда говорила, что если ты что-то начал, умей заканчивать. И вот с этой фразой я и закончил все восемь лет музыкальной школы, но без удовольствия. Мама хотела, чтобы я продолжил учиться, и, возможно, если бы я не продолжил, сейчас не был бы композитором, не жил бы своей мечтой. Поэтому маме в любом случае спасибо за то, что «дожала» меня.
— Что вообще вспомнишь из музыкальной школы? Были ли трешовые моменты со стервозными преподами, которые били по рукам линейкой? Есть ли учителя, которые правда повлияли на твою музыку положительно?
— Я бы сказал, что воспоминания из музыкалки только хорошие, но они хорошие просто потому, что у меня были хорошие педагоги. Но проблема именно в самой системе образования в целом в России. Если импровизируешь, это не приветствуется. Тебе нужно сдавать экзамен с четкой программой, где черные ноты на белом холсте написаны. Импровизация не привествуется, музыка, которая тебе нравится, не приветствуется, и получается какая-то такая музыкальная армия, муштра, где ты обязан делать то, что не хочешь. Мне никогда не нравились всякие Бахи, Моцарты и Бетховены, и вот чем я от них дальше, тем лучше. Но была одна преподавательница по музыке в моей основной школе, Елена Федоровна, и она единственная, кто кто в меня верил. Когда устраивали собрания, посвященные тому, какой я неудачник и двоечник, Елена Федоровна говорила: «Вы все не знаете, какой в нем потенциал, двойки еще ничего не значат, он очень способный, очень талантливый!». Её поддержка сподвигала меня на то, чтобы не сдаваться, закончить школу и доказать преподавателям, чего я стою.
— Ты уже в школьные годы начал записывать треки. Интерес к музыке перекрывал тягу к знаниям?
— Нет, у меня в целом никогда тяги к знаниям не было. Я учился в школе просто потому, что надо было учиться, но искренне мне особо ничего не было интересно, разве может только английский и чуть-чуть история. Когда я начал заниматься музыкой, я почувствовал у себя импульс, какую-то искорку. И поэтому даже если кому-то другому не нравится то, что я делаю, мне вообще пофиг, я все равно продолжу это делать ради вот этой вот внутренней искры.
— Многие решают поступать в вузы в больших городах. В чем была именно твоя причина уехать из родного города?
— Хочется оставаться в том городе, где ты видишь какое-то развитие инфраструктуры, развитие культуры, развитие вообще города как такового. В Архангельске в 2013 году с этим было очень плохо — это серая дыра, где выжить можно было только с тремя дисциплинами: медицина, строительство и нефтяное дело. Если одна из этих специальностей тебе не близка, то либо через силу с ней сближайся, либо езжай в другой город. Я поехал в другой город. Я поехал учиться на рекламу и связи с общественностью, закончил бакалавр и магистратуру. Не сказать, что это обучение мне что-то дало даже для продвижения моего персонального бренда, но это было все равно важно, потому что если бы я остался в Архангельске, я не достиг бы того успеха, к которому я пришел в Питере.
— Из-за чего ты выбрал направление, связанное с рекламой? С твоим талантом ты бы поступил и в консерваторию.
— Я вообще с детства мечтал быть детским психологом, но для этого нужно было сдавать химию и биологию, я этого делать не хотел. Поэтому я подумал: что сочетает в себе творчество и психологию? Реклама.
— Почему остаешься в Питере? Ты говорил, что он тебе не нравится.
— Не то что бы не нравится. Питер — абсолютно прекрасный город. И люди, и улицы, и сама культура, и атмосфера. Но это как с человеком… Бывает же такое, что тебя знакомят с человеком, который милый, добрый, прекрасный, красивый, обаятельный, воспитанный и так далее, но почему-то у тебя внутри не ёкает, и нет искорки, что это твой человек. Ты просто понимаешь: «Это не мой человек». У меня случилось точно так же с Питером: я просто понимаю, что это не мой город. Он для меня чужой, я не чувствую себя в своей тарелке. Но это город, который, во-первых, мне нужен для работы: даже частные мероприятия все либо в Питере, либо в Москве. То де самое с логистикой тура: если ехать в какой-нибудь Екатеринбург, например, из Архангельска, то это всегда с пересадкой. А у тебя в туре девятнадцать городов, и вот приходится думать, как мотаться еще по этим пересадкам.
Ну и самое главное, что за тринадцать лет я там построил свою жизнь, и сейчас там живет моя невеста, там у меня уже квартира, и все мои друзья из Архангельска. В Архангельске у меня сейчас только мама и бабушка. Но даже несмотря на это Архангельск я все равно люблю больше, чем Питер.
— Сейчас у тебя довольно богатый график выступлений. Ты больше артист студийной записи или тебе нравится формат живых выступлений?
— Мне кажется, одно не может без другого, потому что когда ты пишешь исключительно музыку для площадок, ты не получаешь ничего взамен. Выкладываешь музыку, и потом читаешь какие-то комментарии, но этой подпитки недостаточно для того, чтобы ощущать себя артистом. А вот гастроли как раз дают это ощущение, что ты не просто композитор, но в том числе и артиста, который рассказывает свою историю зрителям, у которого есть глубина, какой-то бэкграунд, харизма. После концерта к тебе подходят люди и делятся своими историями, своей энергетикой. И вот эта энергетика очень сильно подпитывает, дает мотивацию на то, чтобы творить дальше. Если бы я выпускал музыку только на площадках, не гастролируя, то, мне кажется, я бы чах.
— На данном этапе тебе кто-то помогает делать музыку? Есть состоявшаяся команда?
— Нет, команды у меня нет просто потому, что она не так мне нужна. Все процессы я выполняю один, и мне этого хватает. Единственное что, конечно, у меня 95% времени уходит на работу, и, к сожалению, лишь 5% занимает творчество. Это изматывает. Единственное, что я делегировал, это супердушные процессы: обзвон площадок с поиском свободных дат для концерта. У меня есть помощница, моя коллега композитор Юлия Коцкая, и вот она обзванивает за меня площадки, и я ей за это плачу. Еще она занимается постингом контента, который я делаю.
Чаще всего я справляюсь один, в том числе и с гастролями. Команду я в любом случае буду расширять когда-нибудь, когда решу, какие еще процессы можно делегировать. Мне очень важно во всех процессах, чтобы они отражали лицо моего бренда буквально во всем. Например, афиши. Я их рисую сам, в них буквально есть мой визуальный почерк, есть мое лицо. Если ты разносторонний человек, твое творчество выражается во многих вещах, которые ты делаешь. С монтажом то же самое. Я бы мог его делегировать, говорить людям, как монтировать, но я понимаю, что тогда всё станет немножко бездушно.
— Можешь человеку, не разбирающемуся в музыке, объяснить, что за жанр такой — неоклассика?
— Представь классическую музыку, и сделай ее в сто раз проще. Убери всю эту помпезность, убери всю эту нарочитую сложность, и низведи всё до абсолютной простоты. Если классическая музыка — это 100%, то неоклассика — это 1%. Но не в плане глубины или эмоциональности, а в плане самой формы. В классической музыке доминирует форма и содержание, в неоклассике доминируют эмоции, и эмоция может быть выражена в неоклассике как угодно. Она может быть выражена в ста аккордах, а может быть в каком-то переливе, который просто повторяется по кругу. Если в этом переливе есть сильная эмоция, то это произведение имеет право быть. У классической музыки, кто бы что ни говорил, есть правила. Композитор в ней как бы заложник дисциплины, заложник формы и содержания. Если твоя музыка не привносит что-то новое, если она вторична, если она банальна, то для классической музыки такое не имеет права на существование. В неоклассике нет никаких запретов, никаких ограничений, и в неоклассике имеет право на существование любая музыка, какой бы она ни была.
Плюс в неоклассику очень низкий порог вхождения. По сути, если вы хаотично взяли какие-то пару нот, записали это и выложили на площадки, то поздравляю: вы теперь композитор неоклассики.
— Если мы говорим о неоклассике, то трудно забыть про Эрика Сати. Он ввел, если не ошибаюсь, понятие меблировочной музыки, то есть фоновой, не напрягающей. Как ты считаешь, в неоклассической музыке есть место яркому визуальному перформансу пианиста, или это такая сугубо скромная музыка?
— Я считаю, что у формы того, как ты преподносишь материал людям, нет никаких границ. Хочешь сидеть с приглушенным светом, играть на рояле - пожалуйста. Хочешь, чтобы у тебя танцевали двадцать карликов на фоне, потому что это отображает твою музыку и отражает нарратив в твоей музыке, тоже пожалуйста.
Мне не нравится, когда начинают говорить про Эрика Сати, потому что Эрик Сати не родоначальник неоклассики. Я его считаю академическим минимализмом, романтизмом, но это не неоклассика. И сколько бы я его не слушал, я не слышу там зачатков неоклассики. Я бы сказал, что первым, наверное, был даже не Людовик Эйнауди, а Филипп Гласс, потому что он ушел в русло примитивизма, минимализма в хорошем смысле. И после этого уже и Людовик Эйнауди появился, и потом уже все остальные коллеги.
Но могу сказать, что сейчас людей, кто пишет простую легкую музыку, стало очень много. Опять же, повторюсь, порог вхождения очень низкий, поэтому начинают продвигать себя всевозможными путями. Если раньше можно было заявить о себе только одной лишь музыкой, потому что она была уникальна, она была фактурна, она буквально говорила все за тебя, то сегодня из-за того, что вся эта неоклассика зиждется вокруг четырех аккордов, она между собой стала очень похожей. И чтобы хоть как-то отделять себя от остальных, коспозиторы начали изощряться и придумывать разные перформансы, разные образы, делать все, чтобы не только музыкой привлечь внимание людей. Я в том числе именно поэтому перед каждой композицией рассказываю бэкграунд о своей музыке: в глубине души я понимаю, что если вести концерты только на своей музыке, возможно, люди все-таки заскучают. Когда ты насыщаешь бэкграундом то или иное произведение, то даже два повторяющихся аккорда звучат уже очень красиво и очень глубоко, потому что за ними лежит целая история, целый нарратив, с которым люди соотносят свою жизнь.
— Как ты считаешь, почему неоклассика нравится многим, а классическая музыка только тонким ценителям?
— Все максимально просто. Я убежден, что те, кто слушает классику, они слушают ушами. Разбирают ее буквально на атомы. Они слышат ее сложность, ее многоплановость, структурность и нестандартные пассажи, смены тональностей и тому подобное.
А неоклассику, я считаю, ушами не надо слушать. Её нужно слушать сердцем и душой, пропускать через себя, через свой внутренний мир, свои воспоминания, свою ностальгию, разбитые сердца, шрамы. За счет того, что в этой музыке нет нарочитой помпезности, за счет простоты, ее очень легко соотносить со своими эмоциями. Наши эмоции на самом деле очень простые: это страх, одиночество, печаль, счастье, но у них большой спектр глубины. С неоклассикой то же самое, что мы соотносим простую музыку со своими простыми эмоциями, но в этой простой музыке есть нужная глубина. А чтобы истинно оценить классическую музыку, надо очень много про эту музыку знать. Знать, как она устроена, и в целом быть наслушенным, эрудированным музыкально. А для того, чтобы понять и прочувствовать неоклассику, не нужно ничего.
— Ты много раз становился автором саундтреков. Как с тобой связываются представители фильмов? Есть ли те, кому ты отказываешь?
— Саундтреки для меня стали самым главным вдохновением для создания своей музыки. Я раньше думал, что вся фортепианная музыка — это исключительно классика. В классической музыке все очень сложно, постоянно куда-то несется, развивается фактура, структура и так далее, а в саундтреках самое главное — какой-нибудь яркий, цепляющий мотив. И для меня это стало открытием.Творчество Циммера, Квинта Мэнсела, Дэнни Эльфона и прочих заставило меня видеть, что самое крутое в музыке — это мотив. Я решил делать так же. То есть просто брать за основу какой-то супер-яркий, очень тревожный, драматичный мотив и гонять его по кругу. И поэтому я стал акцентировать свое внимание на саундтреках, даже не столько на неоклассике. Первоначально моей главной мечтой были даже не гастроли, а именно написание музыки для фильмов. Но работая в этом ремесле, а работал я и над полуметражными фильмами, и над короткометражными, и над рекламами, я понял, что это очень душная, скучная и неинтересная стезя. По крайней мере, в России.
В России ты как композитор Денис Стельмах никому вообще нафиг не нужен. Ты нужен просто как композитор. И не важно, какое у тебя видение, сильные стороны, в каком жанре ты работаешь: ты композитор — значит, должен уметь всё. И поэтому ты становишься ремесленником, как бы пластилином в руках другого человека, который лепит все, что ему захочется. Вот здесь захочет баян, значит, будет баян. А вот здесь захочет барабан. А потом ты слушаешь свою работу и понимаешь, что тебя в ней ноль. Поэтому сейчас я специально прошу огромный гонорар, чтобы поменьше людей соглашались на то, чтобы я был композитором в их проекте. Если человек платит мне какие-то бешеные деньги, так и быть, я готов побыть пластилином. Но если будет проект, который мне сильно откликнется, и человек захочет именно меня как музыканта, как неоклассика или эмбиент-композитора, то тогда я хоть за бесплатно готов это сделать, если он не будет вставлять мне палки в колеса.
— А бешеный гонорар — это сколько?
— Это зависит от многих факторов. Если нужно писать одно произведение, то я беру за 100. А если это полноценный саундтрек для полнометражного фильма, то есть полнометражный фильм включает в себя чаще всего от 10 до 15 произведений, то здесь я обычно прошу миллион-полтора, если вижу, что это какая-нибудь вторичная комедия.
— Как ты относишься к той музыке, которая сейчас создается в России? Кого из отечественных исполнителей слушаешь?
— Из наших я люблю Сироткина. У него очень атмосферная, уютная музыка, в которой много советского романтизма, который я люблю. Очень нравится Завреби. Это грузинская группа, у которых очень красивая музыка, красивая аранжировка, красивые двухголосия и трехголосия. Нравится еще Рушана, более молодая девочка, тоже очень меланхоличная, грустная инди-музыка. Слушаю каких-то своих коллег, Игорь Хабаров крутую музыку неоклассику делает, тоже не любит сам жанр неоклассики, поэтому много экспериментирует. Я много всего слушаю зарубежного: и техно, и хаус, и рок, и поп, и инди. Самый любимый мой жанр вообще эмбиент.
— Могут ли твои слушатели надеяться на то, что ты заколлабишься с кем-то из популярных российских артистов?
— Конечно, конечно. Я был знаком с Рушаной, с Сироткиным, и я очень надеюсь, что когда-нибудь я смогу с ними заколлабиться. Я, конечно, им все пишу про фит, но мы пока до этого не дошли. С коллегами моими у меня куча разных фитов. Ну и вот недавно у меня завирусился рилс в инстаграме, и мне написал OG Buda, написал SODA LUV, написал Mayot вроде, и они все говорят: «блин, крутую музыку делаешь, давай как-нибудь сделаем фит». Я в целом рэп вообще не люблю, я его не слушаю. Но OG Buda очень прикольный чел, очень вайбовый, атмосферный, хотя текста там про телок и деньги… блин, они делают коммерческую музыку, но они очень любят эксперименты. Вот если с ними поэкспериментировать, мне кажется, это будет очень здорово.
— Какую цель ты ставишь в своем творчестве? Будешь пытаться получить Грэмми?
— Цель творчества — просто писать дальше музыку, расширять города, в которых я выступаю, в том числе выступить с туром в Европе, то есть расширить свою музыку до европейского уровня, до американского. В какой-то момент точно надеюсь, что смогу зарабатывать столько, чтобы поддерживать какие-то благотворительные штуки. Пока максимально, сколько я собирал, это 100-150 тысяч, я понимаю, что это капля в море для благотворительных фондов. Очень надеюсь, что когда-нибудь смогу поднять нишу неоклассики, сделать ее более мейнстримовой, более популярной.
У меня сейчас основной упор на медийность: немножко ушел сейчас в медиа, с тобой разговариваю перед съемками шоу ТНТ — всё это чтобы уровень медийки себе поднять, чтобы ходить на какие-то подкасты, интервью, на какие-то шоу, заявлять о себе, как Денис Мацуев сделал. Он просто играет на пианино, но из всей академической стези он самый медийный чел. У меня такое же желание, чтобы тем самым популяризировать неоклассику, рассказывать о ней и привлечь к ней внимание.
— Какие книги почитать или фильмы посмотреть, чтобы уловить вайб твоей музыки?
— Ну, книги я не большой фанат читать, но я могу сказать, что мой вайб книг — это 100% «Маленький принц». Это небольшое произведение, в котором много глубины, важных мыслей и трогательных тем. То есть это буквально квинтэссенция моего творчества. Еще очень люблю «Хорошо быть тихоней».
— Ты даже ее цитировал, по-моему, в каком-то интервью.
— Да, да, и фильм, и книга перекликаются с моим творчеством. К сожалению, вообще нет фильмов про композиторов. Есть фильмы про актеров, про поэтов, про писателей, но вот фильмов про композиторов нет. Есть про пианистов, про сонграйтеров есть, но не про композиторов.
Ну а так, мне кажется, все фильмы, которые сподвигают тебя на то, чтобы вспомнить родителей, друзей, вспомнить свое детство, которые вызывают в тебе сентиментальность, пробуждают человеческое нутро, и всю твою эмоциональность поднимают вверх, любой такой фильм очень перекликается с неоклассикой, потому что она о том же. Это музыка о том, чтобы задеть какие-то фибры твоей души, чтобы пробить брешь вот этой сухости и черствости, в которой мы сейчас живем. Чтобы ты вспомнил, за что любишь жизнь, своих близких, своих родных, своих друзей, вспомнил, кого нет с тобой рядом, вспомнил, о чем мечтаешь, что у тебя не получилось или получилось.
Ухаживай за кожей лица правильно
Рабочие компоненты косметики, обязательные процедуры и бренды, заслужившие доверие косметологов.
Как обновить интерьер без ремонта
10 рабочих способов поменять обстановку в квартире.
Дарья Донцова популярна у молодежи, хотя зовет себя «компьютерной идиоткой»
Разбираемся, что помогает известной писательнице даже после тридцати лет творческой карьеры завоевывать новых читателей.
Возвращение к тактильности: главные хобби-тренды по версии Pinterest
Захламить квартиру или создать уют? Оба варианта нам подходят.