Артем Данин о современном театре: «Все стало приличным, скучным»

Артём Данин – самый настоящий «человек-оркестр». Вернее, «человек-театр». Отучившись в ГИТИСе на актера, он начал свою впечатляющую карьеру: от проб в малоизвестные бродячие труппы до режиссуры постановок с аншлагом и собственного «Мейерхольд-феста». Как выживает частный театр? Сложно ли попасть в команду Данина? Всегда ли режиссер должен быть актером? На эти и другие вопросы худрук театрального дома «Старый Арбат» отвечает в эксклюзивном интервью для GALA.

— Вы поступили в ГИТИС не с первого раза, зато потом вас приняли сразу на второй курс. С чем связываете такой успех — с талантом или соответствующим уровнем подготовки?

— Если говорить конкретно про меня и конкретно про мой курс, то он у нас разделялся на талантливых и на трудяг. Я, мне кажется, был во второй группе, и нас просто так ни за что не хвалили. Институт вообще для меня стал испытанием в том плане, что нужно было доказывать буквально каждый день своё право на обучение в нём. Возможно, это особенность ГИТИСа.

Поступление сразу на второй курс зависело от моего такого большого желания. Я очень упёртый человек, всегда иду напролом, всегда иду против системы, делаю что-то нереальное. Открыть театр в центре Москвы — тоже нереально. Когда мы только его открывали, это было из разряда фантастики. До сих пор я кому-то это рассказываю, и люди не верят. Всегда ищут какой-то подвох: что мы гостеатр, что есть бюджет, есть тот, кто финансирует, тот, кто помогает, какие-то партнёры или связи. Но на самом деле нет. Это просто ежедневный колоссальный труд всей моей команды, мой. Редко кто-то говорит о себе какие-то большие слова. Но я здесь адекватно отношусь к себе, я знаю свои минусы, свои плюсы, и я понимаю свою упёртость.

Я помню разговор с мамой, когда я учился в Международном славянском институте в мастерской Андрея Любимова. Она сказала, что мне надо перепоступать. Но я не хотел. Она говорила, что я достоин большего, просто надо идти и перепоступать. И я пошел. Думаю, что то, что я поступил сразу на второй курс, еще и удача — так сложились обстоятельства. Я случайно узнал, что, оказывается, есть добор на курс к моему мастеру и им нужны были мальчики. Так что здесь сложилось стечение обстоятельств, удача и моя упертость.

— Я обыватель. Объясните мне простыми словами, что такое театральный дом и почему не любой театр называется театральным домом.

— Если мы говорим в контексте театрального дома «Старый Арбат», то это просто такое название организации.

Автор фото: личный архив Артёма Данина

Но в контексте коллектива любой театр можно назвать театральным домом, потому что для артиста это важное место, это место, куда он приходит практически каждый день, остается на много часов, работает, делает какие-то дела, помимо актерских. Для меня театральный дом — это когда артист или любой другой сотрудник приходит не просто отработать свои часы, а когда люди готовы вкладываться эмоционально. В семье очень важно, когда ты открыт к просьбам другого, но и когда ты готов к исполнению просьб своих партнеров.

Автор фото: личный архив Артёма Данина

— Расскажите про историю создания Театра современной драматургии. Чем он отличается от «Старого Арбата», на базе которого он создан? Сильно ли поменялась команда?

— Кто-то решил на время уйти из профессии, кто-то решил вообще больше не заниматься театром. Поэтому команда, конечно, обновлялась. Но есть люди, которые сохранены, до сих пор работают со мной. Их не много, но они есть, и мы с ними идем буквально рука об руку, несмотря на все сложности.

Идея создания Театра современной драматургии возникла достаточно стихийно, потому что появился спектакль «Тёща» — первый спектакль, который я поставил и в котором еще и сыграл. Ему уже несколько лет, мы до сих пор его иногда играем, на гастроли выезжаем. Когда он появился, нужно было как-то назвать свой коллектив. Я понимал, что создаю что-то новое. И мне было важно не прикрываться театральным домом, хотя я желаю ему долгих лет жизни, и мы надеемся, что вернемся туда как на вторую площадку. Но Театр современной драматургии на сегодняшний день уже особенная, большая организация с несколькими направлениями: это не только постановка и показ спектаклей, но и образовательная организация, и детские театральные студии, и детский театральный фестиваль «ТСД-фест», и большой театральный фестиваль «Мейерхольд-фест», который только что прошел в нашем театре.

— Сейчас вы руководите ВШСТ и детской студией. Что можете сказать о подрастающем поколении? Оно талантливее? Сложнее ли с ним работать?

— Я не готов взять на себя такую ответственность, чтобы дать определение таланту. Во время прослушивания какой-то абитуриент может показаться тебе талантливым. Я здесь настаиваю на формулировке «показаться». А потом в течение обучения — раз! — и желания-то у него нет, и стремления у него нет, и мотивации к познанию нет. А вешая ярлык «таланта», мы эту мотивацию к познанию обрубаем. Артист должен быть все время голодным. И голодным не в контексте финансов, а в контексте познания, в контексте изучения. Потому что театр – это всегда поиск, это всегда движение. И театральный мозг работает совсем по-другому. Образование в первую очередь должно формировать способ мышления, а не разделять на талантливых или бесталанных.

Если отвечать на вторую часть вашего вопроса, с поколением все прекрасно, я вообще не сторонник вешать ярлыки на поколения. Но я вспоминаю, что, допустим, поступив в институт, после первого курса отчислиться по собственному желанию было уму непостижимо. Сегодня есть такая тенденция, что к концу первого курса студент может понять, что это не его мастерская, не его педагоги, это не его метод, не его понимание. Особенно если мы говорим про дополнительное профессиональное образование, когда уже конкуренция не такая большая среди абитуриентов. Поэтому дополнительное образование, пусть и профессиональное, должно все время идти на шаг вперед, быть более современным, модернизироваться, чтобы студентам в первую очередь было интересно обучаться. Мне кажется, с текущей молодежью все нормально. Они более осознанно выбирают путь, по которому идти или не идти. И это прекрасно. Надо лучше преподавать, значит.

— Сейчас вы часто выступаете в качестве режиссера постановки. Что побудило вас начать самому режиссировать? Всегда ли талантливый режиссер должен быть еще и хорошим актером?

— Я никогда не хотел быть режиссером. Но я всегда был организатором. Я мог сплотить команду, потому что достаточно коммуникативный, располагаю к себе людей, могу расположить людей внутри команды друг к другу, как-то их замотивировать. Но, обучаясь в институте, я вообще не думал про режиссуру. Более того, мне только на четвертом курсе пришло осознание, что я вообще хочу работать в театре, потому что до этого я хотел сниматься исключительно в кино. И потом, когда я попал в театральный дом, я просто вынужденно поставил сам себе спектакль, потому что очень хотелось играть. И сыграл в нем, собственно, главную роль. То есть это была вынужденная мера: не хотелось тратить время, не хотелось ходить на кастинги, не хотелось попадать в какой-нибудь театр и играть дерево в пятом ряду. Конечно, сегодня я поднабрался режиссерского опыта.

А вот подходя ко второму вашему вопросу, обязательно ли режиссер должен быть хорошим актером, я думаю, нет, не обязательно. Обучение построено таким образом, что на первом курсе все обучаются по системе Станиславского. Но мне кажется, что понимание о том, как надо ставить задачи, приходит, когда ты всё-таки изнутри понимаешь актёрскую кухню. Мне в голову приходит много примеров, когда, будучи актерами, люди уходили в режиссуру и уже больше никогда не играли. Но все-таки они поиграли какое-то время, пусть недолго. И поняли, как изнутри выглядит эта профессия.

— Насколько сложно попасть к вам в команду? Что вы требуете от актеров? Какие качества вам принципиальны?

— Сейчас я буду говорить общими словами, чтобы не цепляться за конкретную должность, потому что сотрудников очень много и они все очень разные. Но могу сказать, что должно всех объединять. Нас всех объединяет любовь к театру. И как ни крути, театр тебе нужен больше, чем ты театру. Вот если это так, тогда мы сдружимся и сработаемся. Вот если ты не можешь не выйти на сцену, значит, ты должен выходить на сцену. Если ты можешь не выйти на сцену, значит, не выходи на сцену. Должна быть острая необходимость конкретно в этой работе. Если ее нет, то не надо тратить время ни наше, ни своё.

Случайных людей в театре нет. А если они бывают, то не задерживаются. Работа в театре требует от тебя большой включенности и, как правило, не оценивается соизмеримо, к сожалению. С этим мы тоже боремся. У наших артистов зарплаты ещё более-менее, насколько это возможно в сегодняшних реалиях. Но когда мне рассказывают, что люди выходят на спектакль и играют за 500 рублей, это, конечно, какой-то кошмар. Так что если ты идешь в театр заработать денег — это глупо. Можно изначально выбрать какую-то более оплачиваемую профессию. Это не означает, что я люблю аскетичный образ жизни. Нет, я не люблю бедность, и меня это вообще не привлекает ни разу. И я понимаю, что на содержание театра нужны деньги, чтобы выплачивать зарплаты, оплачивать аренду и так далее. И заниматься исключительно творчеством было бы тоже, с моей стороны, очень недальновидно и неверно. Но все равно на первом месте — желание творческой самореализации.

— Вы родом из Тулы, а уехали в Москву и развиваете театр там. Не чувствуете вины, что вместо того, чтобы восстанавливать и укреплять провинциальную культуру, выбрали столичную карьеру?

— Я четко понимаю, что в моих силах, а что нет. Провинциальные театры где-то застряли. Наш гастрольный опыт позволяет мне давать эту оценку. Я ни в коем случае не претендую на статус последней инстанции. Есть прекрасные провинциальные театры, я уверен. В Суздале есть, например, потрясающий Мироцентр, очень стильный театр, мне кажется. Такой в Москве надо еще поискать. Но есть, к сожалению, и примеры иные: как правило, это бюджетные учреждения. И здесь нужна какая-то мощная реформа, и опять же это не в моих силах. Мои знакомые, которые работают в тульской драме, рассказывают разное. Я сейчас не хочу кого-то обвинять и говорить, что это плохой театр. Но как ему помочь? То, что в состоянии, допустим, администрации города — это хотя бы привести здание в порядок косметическим ремонтом. Я не говорю уже о каком-то капитальном ремонте, а о косметическом, который под силу администрации города. Эти полуразвалившиеся дома культуры и театры в провинциальных городах в ужаснейшем состоянии. Да, все равно люди самоотверженно что-то пытаются делать, но согласитесь, что приятнее что-то делать, когда ты чувствуешь заботу со стороны администрации, а не через сопротивление. Мы бы тоже наш театр могли не модернизировать. А я вчера опять был весь в краске. Несмотря на то, что у нас сейчас идет «Мейерхольд-фест» и каждый день у нас спектакли, встречи, лекции, мастер-классы, я хожу с банкой краски и подкрашиваю везде стены. Те, кто меня не знает, думают, что я маляр.

Автор фото: личный архив Артёма Данина

Но много ли таких руководителей? Я не уверен. Мы объездили достаточно большое количество городов, и, как правило, всем плевать, к сожалению. И это большая проблема. Это надо как-то решать на уровне смены руководства этих театров, домов культуры и так далее. И, конечно, как-то администрация города должна участвовать в их жизни.

Это же еще всё очень сложно. Чтобы просто купить банку краски, нужно бюджет согласовывать, если это ремонтные работы, то нужно проводить какой-то тендер. И эта система тех, кто хочет что-то исправить, просто вводит в ступор.

Поэтому мне нравится развивать свой театр в Москве — у нас столицеориентированное государство. Что я могу с этим сделать? Да, деньги есть в Москве, и еще в нескольких крупных городах. Там ситуация плюс-минус лучше, но такие города по пальцам пересчитать. А так, конечно, ситуация достаточно сложная и плачевная.

Чувствую ли я какую-то вину за то, что у меня не возникает желания вернуться? Нет, не чувствую. Я рос в маленьком городе Щекино. И недавно подъезжал к своему родному подъезду, в котором вырос, и все в таком плачевном состоянии... все в разрухе, у меня просто нет слов. Возвращаться туда и видеть это все я не хочу. Это не моя ответственность. Не моя ответственность за то, что дома практически в аварийном состоянии. Что улицы разрушены, что огромные ямы-пробоины, что едешь на машине и боишься оставить колесо. О каком возвращении здесь может быть речь? Нет, у меня жизнь одна. Я и так популяризирую театральное искусство. И несмотря на все это, нас очень редко кто поддерживает со стороны властей. И для меня странно и отчасти неприятно, когда мы с какими-то инициативами обращаемся к городу и получаем отказ. Ну окей, мы все равно будем делать свое дело, несмотря ни на что.

— Вы много говорите о новаторстве в театре, о причесанности государственных постановок. Как вы для себя находите ту тонкую грань, когда авангардный театр — свежий вздох в искусстве, а когда — пошлый эпатаж?

— Каждый зритель вправе выбирать, куда ему идти, и вправе выбирать свое отношение к тому, что он увидел. Я здесь оставляю полностью на стороне зрителя этот вопрос.

Я могу только ответить, что для меня авангард, а что для меня пошлость. Я думаю, научиться отличать авангард от какой-то откровенной пошлости невозможно. Чем выше уровень образованности, тем, наверное, дальше постановки уходят от откровенной пошлости. Если режиссер практикующий, он постоянно в поиске, он учится нестандартно разговаривать, находит какой-то особенный язык, но не превращает это все в пошлость. Когда мне хочется удивить публику чем-то нестандартным, я всегда задаю себе вопрос: с чем зритель уйдет, какие вопросы после моего спектакля у него возникнут? Если я нахожу ответы в том или ином решении, я его сохраняю. Если я понимаю, что хочу откровенно хайпануть, привлечь к себе внимание, то в этом нет смысла.

Поэтому зрители пусть сами учатся отличать, а режиссеры пусть лучше образовываются, формируют насмотренность, общаются с другими режиссерами, ходят на другие спектакли, смотрят, развиваются.

— Вас можно назвать приверженцем авангардизма. Есть ли в вас, как в большинстве авангардистов, принципиальная ненависть к классическому театру?

— Ну, ненависти, наверное, нет. Потому что это очень сильная эмоция. Я в целом, знаете, человек очень жизнерадостный. Но я однозначно чувствую раздражение, непринятие и возмущение, связанное с тем, что в целом происходит сегодня в театре. Бесит не сам факт какой-то скучной, замшелой классической постановки. Нисколько. Бесит, что режиссеры сидят на своих должностях, сидят на своих этих режиссёрских стульях и превращаются в небожителей, они себя воспринимают великими, могущественными, считают, что они уже всё про этот мир знают. И я это чувствую в постановке. Может, я на себя сейчас много беру, но я это ощущаю каким-то внутренним чувством, когда я понимаю, что режиссер просто едет на том, что он когда-то сделал. Ну а дальше-то что?

Вот почему мы создали фестиваль именно авангардных спектаклей и авангардных театров: потому что, мне кажется, то, что двигает искусство, провокационно звучит для зрителя. И зритель сразу понимает, что театр-то — это не скучно.

Плюс сейчас существует проблема, что детей силой, особенно школьников, заставляют пойти в театр. И у него в этот момент пропадает желание вообще ходить в театр. Потому что он видит скучную, нудную постановку. Нет ничего страшнее скучного театра. Это, по-моему, сказал Райкин, если я не ошибаюсь. И вот это стрёмно, что ребенок, попав на неудачный спектакль, сформирует мнение о том, что театр — это не интересно. Меня это как прогрессивного человека раздражает.

— Вы развиваетесь еще и как музыкант. Почему выбрали именно поп-музыку?

— Мейерхольд — автор идеи для всего театрального сообщества и в целом для развития театрального искусства, что спектакль — это как музыка, как симфония. Спектакль имеет определенный ритм, темп, тон звучания. Мне Раиса Мигунова, наш режиссер и мой большой друг, рассказала, что раньше, в эпоху Мейерхольда, Станиславского, Чехова, про артистов, которые играли как-то не очень, критики писали «играет не в тон». Всегда музыкальная составляющая была развита внутри театра, в контексте того, что драматический спектакль структурно строится как симфония. И это для меня очень близко. В последних моих работах я по какому-то наитию иду именно к музыке.

Что касается выбора поп-направления, мне это стало интересно как проект. Мы с моим близким другом Володей придумали музыкальный проект, подумали, в каком направлении можно двигаться, как мы видим составляющую шоу, концерты. И, конечно, это все очень театрально — сказывается опыт работы в театре. Музыка рядом, я эту идею не оставляю, она всё время со мной, и спектакли все наши строятся очень музыкально.

— Можете ли вы объяснить обывателю, почему вы назвали свой театральный фестиваль в честь Всеволода Мейерхольда? Как объяснить человеку, далекому от искусства, в чем уникальность его художественного метода?

— Потому что Мейерхольд — новатор. Он всё время старался идти вразрез тому, что уже было создано. При этом он не был противником системы Станиславского, но пытался разработать свою собственную систему, биомеханику и развить свое понимание о том, как артист должен двигаться, говорить, играть. Его идеи мне очень близки именно в контексте духа новаторства, что он все время создавал что-то свое, и мне кажется, у него это получилось. Спустя столько лет мы все вспоминаем Всеволода Мейерхольда как гения. Я тут недавно услышал от одного режиссера, что это Пушкин для театральных людей. И я с ним абсолютно согласен.

— Что подтолкнуло вас задуматься о создании целого фестиваля? Какие активности в программе феста стали эксклюзивом? Помогали ли вам дружественные театры? Как оцениваете результат: будете ли в будущем развивать фестивальную?

— Одна из важных задач нашего фестиваля — это сформировать сообщество вокруг нашего театра, потому что очень важно поддерживать негосударственные театры, независимые коллективы. Они очень уязвимы. Они, как правило, все время на грани. Наш фестиваль уже показал, сколько людей небезразличных к театру и сколько тех, кто готов отчаянно что-то создавать вопреки всему. В первый день я смотрел спектакль сидя на ступеньках, потому что был аншлаг. Я получил безграничный кайф, ощутил дыхание жизни и про себя подумал: «Господи, всё не впустую. Всё, что мы делаем, имеет смысл». Я вижу этих ребят, артистов, режиссеров, которые самоотверженно начали планировать выступления на следующий год. Нас поддерживают самые крупные СМИ, и это очень круто. Я понимаю, что это значит, что есть люди, которым это важно. Даже мой друг хотел купить билет, я ему говорю: «Не надо, я тебе сделаю пригласительный». Он такой: «Нет, для меня важно поддержать ваше дело». Это круто.

Автор фото: личный архив Артёма Данина

— Каким вы видите зрителя своего театра? Авангард ассоциируется только с молодежью? Пытаетесь ли вы в каком-то смысле отвоевывать зрителей у классического театра?

— Конкуренция между театрами есть однозначно. И я больше скажу: я кайфую от этой конкуренции, потому что благодаря конкуренции есть стимул делать свое дело лучше. Но для меня не стоит задача переманить зрителя. У меня есть задача делать свое дело хорошо. И то, что зрители покупают билеты на наши спектакли, оценивая нашу работу рублем, это важный показатель нашей работы. Многие театры раздают пригласительные, чтобы просто заполнить зал, потому что играть на зал в 500 мест на 100 человек артистам очень сложно. Для нас же это не рабочая схема, потому что у нас нет бюджета, финансовой поддержки, и мы максимально стараемся продавать билеты. У нас есть программа для студентов «на подушках», когда они могут прийти и просто посмотреть спектакль на ступеньках, сидя на подушках. Потому что студенты – это уязвимый класс. И, конечно, с них брать большие деньги было бы нехорошо. Поэтому мы делаем для них бесплатные проходки.

Конечно, авангард не только для молодежи. Есть много взрослой аудитории, которая также понимает, что театру необходимо куда-то двигаться. Я вижу разных людей в нашем театре, и люблю смотреть на них, слушать о том, что они говорят после спектакля, мне очень важно получить обратную связь, понимать, получился разговор со зрителем или не получился. Наш зритель — это человек, который задаёт вопросы, которому небезразлично то, что происходит в разных сферах жизни, который хочет жить лучше, стремится к чему-то прекрасному, большому. По крайней мере, наши спектакли про это. И мне кажется, что зрители к нам приходят, чтобы получить ответы на эти вопросы.

— Ваш театр отличается постановками по актуальным проблемам: вы не боитесь говорить про созависимость, травлю. Как вы считаете, не превращаются ли эти актуальные темы в модные? Не боитесь ли вы злоупотреблять этой модой?

— При выборе материала я не ориентируюсь на то, модный он или нет. Мне важно, волнует ли меня то, о чем говорит драматург, и нахожу ли я глубину этого разговора. Произведение может родить во мне какие-то вопросы, которые я даже мог себе сам не задавать. Что касается травли, у меня был достаточно печальный опыт в школьное время. Я был забитым ребенком, над которым издевались. Детям просто нужна была жертва, и жертвой этой был я. И да, конечно, когда я прочитал пьесу Игоря Викторенко «Яна всем нравится. Нет», я понял, что именно меня это волнует. Я понимаю, что есть еще много детей, которых также травят в школе, которые также не понимают, что с этим делать. Приходят домой, закрываются, плачут и вообще не знают, как решить эту проблему.

Для постановки у меня всегда есть мотивация. Я не ставлю просто так. Благо, у нас нет никакого госзадания. Всегда есть какая-то личная мотивация. Мне кажется, это вообще очень правильно для режиссера, иметь эту личную мотивацию. Да, хороший режиссер, даже если ему какое-то произведение спускают, скажем так, сверху, и в ней найдет вопросы, которые его волнуют. Но пока мой путь такой: я беру в постановку то, что волнует лично меня. И то, что может что-то вскрыть в артистах. Потому что они тоже должны понимать, зачем они это делают. И тогда спектакль получается масштабным. Тогда зритель тоже чувствует эту сопричастность.

Автор фото: личный архив Артёма Данина

Автор фото: личный архив Артёма Данина

— Какой этап развития сейчас переживает театральная культура в России? Зритель стал глупее или умнее?

— Зритель разный. А театральная культура стала достаточно прибранной, причесанной, приличной, если такое слово подходит, отчасти скучной. Но это все, к сожалению, диктует нам время. И это проблема. Для творческого коллектива это большая проблема, когда ты вынужден всё время опираться на «а вдруг что?». Но наша задача, несмотря на все сложности, выстоять и все-таки не предать свое дело.