Сергей Гилев – актер, который снимался в «Хирурге», «Детях перемен», «Чиках», «Пророке». Но его биография довольно нетипична. В его жизни не было МХАТа в 18 лет, кино в 22, а в 30 лет звездного статуса. Гилев только начал учиться на актера в 32 года, а первая большая роль появилась почти в 40 лет. До этого времени он по-настоящему коллекционировал профессии: работа на радио, в медиа, ведущий вечеринок, грузчик, продавец пельменей — и это только малая часть. Обсудили в эксклюзивном интервью для GALA, как изменить жизнь после 30 лет, как прохожие узнают актера в метро, новый фильм «Шурале», работу с Максимом Матвеевым и Рузилем Минекаевым. А также затронули личную жизнь, воспитание сына и несколько крутых проектов, которые уже много лет не выходят.
— Как дела? Где ты сейчас снимаешься?
— Всё хорошо. Я снимаюсь у Клима Козинского. Впервые я попал наконец-то к нему, хотя ходил на пробы пару раз. Однажды я ходил к нему на пробы на роль Козловского, он взял Козловского, а потом я ходил на роль Глеба во втором сезоне «13 клиническая», и он взял меня. Но тогда он не стал в итоге режиссёром, поэтому так мы и не потрудились. А тут вдруг вышло. И вот там я тружусь, поэтому я кудрявый [сейчас].
— Это химия?
— Да, как у детей из «ТикТока».
— Тебе идёт.
— Да не, всем так идёт, мне кажется, это классно. Очень удобно. Ты проснулся, у тебя уже есть причёска. Кудрявым, в общем, везёт. Теперь я завидую кудрявым и хочу всегда быть с химией. Но у меня не получится, конечно, потому что надо будет в какие-то другие места идти. А там, может быть, эта причёска или я с этой причёской будем неуместны, поэтому придётся меняться снова. А здесь, конечно, мне ещё повезло, что нет ничего параллельно. Только эта работа. Можно сосредоточиться на одном. И это всегда очень приятно.
Вот такие мои дела. Солнце у нас наконец-то светит. Сейчас у нас было пять ночных смен подряд, и они были на улице. А играем мы, конечно, в такое время года, когда тепло и люди не в футболках, но в таких лёгких курточках гуляют. И вот мы целыми ночами гуляли. Вчера дошло до того, что был лёгкий снег. Почти ноль. Ещё гуляем мы всё время вдоль рек, а там ещё холоднее по мостам. Ещё у нас есть такие районы в Москве новые. Бывшую территорию ЗИЛ разделили на несколько районов. И в этих районах дома как-то строят такими блоками классными, прямоугольными, что между ними как в трубу ветер всегда дует. Особенно если эта труба направлена в сторону реки. И вот это комбо всё собралось, и мы гуляли все эти пять дней ночами. По холоду вдоль реки. А сегодня солнышко и плюс 13 наконец-то, когда мы всё закончили ночное. Так что всё хорошо.
— Хотел начать разговор с воспоминаний о твоем детстве. Что самое яркое отпечаталось в памяти?
— Я помню, что у меня был один счастливый сон. Это когда я был совсем маленьким, где-то до пяти лет. Может быть, это единственный сон, который я запомнил, а может быть, это был первый в жизни счастливый сон. Помню, что я сплю, и мне снится, что я в садике. И мне хорошо. Но потом я просыпаюсь и понимаю, что сегодня выходной и в садик не надо, и я становлюсь счастливым, потому что не надо в садик. Как обычно было, я с утра не хотел идти в садик, а вечером я не хотел уходить из садика — всё как у людей. Я до сих пор помню, как выглядела эта комната в садике почему-то из сна. Именно из сна, как она вживую выглядела, я не помню. Такое вот яркое, интересное. Совсем из детства.
— Ты как-то коротко рассказывал историю, как в 90-е застали сцену, когда ехали две машины и из одной стреляли из автомата. Хочется узнать подробности.
— А никто не знает, не было же ни новостных изданий, которые моментально реагируют, ни людей с телефонами, с фотоаппаратами, которые могли бы это снять. Может быть, кроме меня кто-то ещё выходил на балкон, но это был рабочий день. И вполне возможно, кроме меня ещё, может быть, пара человек это видели. Там не самая бодрая дорога в мире. Кроме этих двух машин, на дороге никого не было. И я это запомнил, но как бы очень мельком. Может быть, это ложное воспоминание, думаю сейчас я. Но я точно помню это, причём я обратил сначала внимание на то, что они едут очень быстро, а потом увидел, что из задней кто-то торчит и звук «ту-ту-ту». Что дальше? Куда они уехали? Никто про это не написал. Если, может быть, кто-то про это написал, то я этого не знал, потому что я же не пошёл с утра покупать газеты или вечером смотреть новости местного телевидения. Не было никакой сводки.
Сегодня, например, если я иду дома по району, это было недавно, наверное, месяц назад. Как раз вот лето было у нас месяц назад в марте. У нас весь март было лето. Апрель прохладный. И вот, в марте я иду уже почти в футболке по нашей улице в Москве, и вижу вдалеке, на фоне налоговой, там, где Тульская, огромный, черный столб дыма в небе. И думаю, что это примерно где ЗИЛ. Мы сегодня весь день про ЗИЛ. Ну, там интересное место застраивается. Завод раньше там был. Моя тётя там работала. И пока я иду, открываю десять разных каналов, в которых может быть новость про это. То есть я представляю, где искать, как искать, что это может быть. И в итоге через час примерно я дожидаюсь в одном из каналов, что это как раз один из домов в этом квартале, который называется Шагал (оказалось, что горело что-то у дома Марк, это еще не Шагал, но рядом). Горит не сам дом, а, видимо, какие-то материалы, которые сложены рядом с ними и которые горят чёрным огнём. А тогда ничего такого не было, поэтому это навсегда исчезло, и никто в мире не знает, что случилось, кроме тех ребят, которые были внутри. Может быть, их уже не существует, этих ребят. Так что ни у кого не узнать, что же это было. Но нет, хорошо, что я это видел как-то издалека, не был в гуще событий.
— Это самая жесткая или шокирующая сцена, которую ты видел?
— Нет, у меня как будто не было шокирующих сцен, я как-то берегся этого. Нет такого, чтобы на что-то посмотрел и после этого я бы, рассказывая об этом событии, говорил людям, что я был в шоке. Я не вспомню таких событий. Может быть, какая-то защита у меня срабатывает. Или я веду себя как Пёстренький из «Незнайки». Вот ты помнишь Незнайку? Ты читал Незнайку?
— Только если в детстве.
— Я тебе как твой адвокат советую. Она совсем не детская, можно прямо сейчас. Вот прямо сегодня я ехал на автомобиле и слушал «Незнайку в Солнечном городе». Просто потому что в прошлый раз, ребенку эта книга читалась, я заснул и не прослушал две главы, которые они послушали без меня. И мне надо было нагнать их, как Незнайка превратил одного малыша в осла, а потом пытался возвратить его и превратил в малышей трёх других ослов, которые как бы были ослами. И получилось, что создал трёх негодяев. И там есть Пестренький, у которого есть два принципа в жизни: он не любит мыться, и не моется по возможности, и ничему не удивляется никогда. То есть вообще ничему не удивляется.
Это пятьдесят восьмой год, и там Носов уже изобрёл, что у них в гостинице всё работает на автомате. И они проснулись от того, что робот-пылесос у них ездит. В пятьдесят восьмом году людям рассказывают, что у них там робот-пылесос. И он засасывает разную грязь, фантики от конфет. Я думаю, нынешние роботы-пылесосы с фантиками от конфет не справились бы. А там у них мощный робот-пылесос, который справляется. И Пёстренький смотрит на пылесос и говорит: «Ну, что тут удивительного? Вот если бы он разбрасывал мусор, тогда было бы удивительно. А так убирается, это так и должно быть». Может быть, я такой же. То есть я что ни вижу, у меня не шок, а объяснение того, что произошло для всех вокруг: «Ребята, спокойно, это нормально, очень хорошо. Всё так и должно быть. Всё в порядке».
— Просто меня бы, конечно, такие сцены шокировали.
— Там скорее не шокировали. Ты такой: «Вау!» Жалеешь, что твоих парней рядом нет, но зато ты можешь им потом рассказать, причём можешь рассказать что угодно. Я почему-то этой опцией никогда не пользовался. Этой опцией пользовался только мой друг Алёша Крысин. Он всегда рассказывал истории о каких-то невероятных приключениях. Я единственный раз в жизни попробовал что-то навыдумывать, и какая-то глупость получилась. Я всё время рассказывал, как есть. Я до сих пор удивляюсь, почему я так делаю. Я мог бы в каждом интервью выдумывать что-нибудь, и никто бы не узнал, что я это выдумал. А я бы просто создал бы себе копилку выдуманных историй для интервью. Я бы мог противоречить себе, не противоречить себе, создать отдельный мир, где всё складно. Было бы весело.
— Ты часто упоминаешь, что сменил множество профессий до того, как стал актером. А ты помнишь, сколько конкретно? Можешь их перечислить?
— Где-то я считал, просто это скучно перечислять всё, поэтому каждый раз я что-то отдельное вспоминал. Сначала я помогал маме, и мы мыли пол в школе, когда у нас не было денег в детстве. Потом я торговал пельменями. Мои друзья делали пельмени в каком-то цеху, такой небольшой по производству пельменей из самого дешёвого материала, который только можно. То есть он настолько дешевый, что кошки и крысы не ели это мясо. Очень плохие пельмени. Они их производили и забирали какую-то часть себе. И потом мы это распространяли по родственникам и так далее. Почему-то я с радостью это родственникам продавал.
Однажды мой друг Джон зачем-то решил, что мы будем праздновать Рождество. Прямо вот в ночь Рождества. Не знаю почему. Давай, говорит, сядем, купим водки и возьмём вот этих пельменей. И в итоге мы сварили эти пельмени, и когда мы их слили, в кастрюле на стенках и на дне остался примерно сантиметр жира какого-то непонятного. Просто непонятно, из чего этот жир. Настолько они были противными. Не знаю, зачем я это делал. Потом у нас был магазин со всякими мелочами внутри школы у моего друга. А я там работал продавцом. Потом я попал в магазин, который продавал аудио- и видеокассеты в самом центре города Ижевска. Ты был в Ижевске?
— Нет!
— Почему?
— Не знаю, не занесло ещё.
— Ты из Казани?
— Да.
— Ну, там же 300 километров.
— Я после этого интервью как-нибудь обязательно запланирую эту поездку до Ижевска.
— В девяностые, когда казанским ребятам было скучно, они просто толпой приезжали в Ижевск, чтобы выйти на вокзале, избить всех вокруг, сесть обратно в электричку и уехать домой. Мне повезло, что я живу не на вокзале, потому что там, как ты ни соберись, если приехала вот толпа из трёхсот человек, например, организованная, то она всё равно всех победит, видимо. Опять же, не знаю, это я не видел никогда. Про это я только слышал. И получается, может быть, там из 10 человек возникли 30, а из 30 – 300. Так что сколько на самом деле приехало? Может быть, однажды приехали там пятеро людей из Казани, или кому-то показалось, что они из Казани, избили одного человека или толкнули на самом деле. А оказалось, что приехали, значит, 300 казанцев и избили всех. Так что насколько это правда, я не представляю, но им было не лень, потому что в девяностые было совершенно нечем заняться. Не было вот этих средств связи, которыми мы с тобой прямо сейчас пользуемся.
И на вокзале жил мой друг Грена. Он учился на водителя паровоза. И у Грены мама работала на Горьковской железной дороге в Нижнем Новгороде, судя по всему. И Грена тоже был одним из тех друзей, которые очень любят выдумывать классные истории. Грена, пользуясь тем, что он чуть старше был, всегда рассказывал, что вот он сейчас поедет в рейс на Нижний к маме. И он знает директора завода «ГАЗ». И, короче, он поедет туда и будет вести переговоры. А потом вернётся, и мы начнём что-то делать. Как бы что делать? Он вернулся однажды и сказал, что на днях, где-то в понедельник-вторник, у него во дворе у подъезда будет стоять десять новых «Волг». Чтобы мы их продавали, то есть бизнес у нас будет. Я ещё помню, что мне тогда было грустно, я думал: «Как так?» То есть, ну, хорошо, ты продаёшь «Волгу», например, она стоит 10 000 рублей. Но тебе же надо ещё туда сколько-то отдать. То есть сверху ты сколько-то должен своих заложить. Продав 10 «Волг», ты не наберёшь себе денег даже на одну «Волгу», думал я. И ради чего всё это?
Но потом «Волги» не появились, и Грена оправдывался разными способами. Может быть, он правда договорился, я тоже не знаю. Может быть, они застряли где-то в пути. Но настолько ещё свободные были дворы тогда, что он показывал на реально существующий двор, а там такие пятиэтажки, хрущёвки, но кирпичные. Он показывал на двор, и там можно было чётко представить, что вот десять «Волг» приехали и стоят. Я ещё думаю: «Как так? Десять «Волг» — это десять водителей каких-то приедут из Нижнего, каждый за рулём», потому что автовоз трудно было представить, их не было. Ну или были, но где-то там вот. То есть 10 водителей приедут, и куда они дальше пойдут? К Грене домой, в однокомнатную квартиру, или на поезд и обратно до Нижнего Новгорода? Ничего не понимаю. Кто им будет платить? А как мы будем платить? А кто нам будет платить? Это как работа предполагалась. Мы такие сидели безработные и думали о том, как бы начать работать.
А потом мы с другом открыли собственный магазин. Потом я оттуда ушёл, и пошёл работать на радио. Думал, наконец-то я работаю на радио. Сколько можно? Это тогда почему-то было ощущение, что работать на радио — это почти как актером, потому что ты там что-то делаешь, балуешься, шутишь шутки, кричишь в микрофон, радуешь людей. Иногда работаешь ведущим на дискотеках для гопников, и у тебя задача провести несколько конкурсов за вечер. Но я помню, что это уже двухтысячный год. И вот сейчас каждый день ты узнаешь, что что-то новое больше нельзя делать, что можно было делать в прошлом месяце, а теперь уже так нельзя, и это очень опасно. И это, на самом деле, началось уже тогда. То есть что-то можно было делать в девяносто шестом и девяносто седьмом, а в девяносто девятом и двухтысячном уже нельзя.
Ты однажды приходишь на дискотеку, и тебе хозяин говорит: «Смотри, короче, тут из молодёжного комитета придут (комитет по молодёжной политике или как у них правильно называется?), ты их не узнаешь, они просто где-то среди людей, они следят за нарушениями. Если к тебе на сцену полезут люди и будут раздеваться, ты их сразу пресекай. Больше никаких конкурсов на раздевание». Но это была невероятная традиция – конкурсы на раздевание. То есть люди шли на эту дискотеку затем, чтобы поучаствовать в конкурсе на раздевание и посмотреть на конкурс на раздевание. Там был какой-то разогрев, час танцев, все напиваются, какой-то легкий конкурс, а потом конкурс на раздевание. То есть ты вызываешь, говоришь: «Мне нужна сюда пара, мальчик-девочка, и сюда пара, мальчик-девочка». И пока они идут до сцены, они уже в трусах одних остаются. Ты их как бы должен тормозить, чтобы они не разделись полностью.
— А за какие призы раздевались?
— За полторашку пива «Потапыч».
— Конкурс, кто быстрее разденется? Или как-как вы определили, кто из них выиграл?
— Изначально самые бодрые конкурсы были такими, что вызывают две пары, кто из вас быстрее разденется, тот и победил. И сначала, видимо, просто гопники стеснялись, потом тихонечко перестали, потом привыкли, а потом вошли во вкус, и это стало прямо традицией. А суровые ведущие, которым совершенно нечего терять, они суперзвезды, они проводили конкурс, кто из вас первым займётся сексом на сцене, тот и победил. И люди это делали для чего-то. А я уже был на этих старых дрожжах, и мне нужно было останавливать людей, потому что если я вызываю две пары, они могут выйти уже голыми, в трусах. Или вот тут две пары, двое слева стоят и просто тупят, а двое справа, они очень пьяные, и ты смотришь, что они друг друга еще только что не знали, а вот они уже в трусах целуются и куда-то за шторы уходят.
Потому что конкурсы иногда были очень простыми. Ты вот вызываешь пять человек, кто разденется догола, тот и победил. А потом еще эти полторашки пива были очень тёплые. И пока ты ее подаришь, её так растрясут в процессе, что, когда человек её открывает, она взрывается, и треть, наверное, пива просто выходит куда-то. И потом он пьёт остаток, там литр этого тёплого пива «Потапыч». А иногда конкурс был, когда уже не надо ничего, ты просто берёшь последнюю полторашку и говоришь: «Вот я сейчас просто буду бросать эту полторашку в толпу, кто поймает, того и полторашка». И все такие: «А, давай». И там она уже совсем вся может выплеснуться. Было весело. Это подработка была такая. Потом оказалось, что на радио мало платят. И ребята, которые работали охранниками на «Авторадио» ижевском, звали меня разгружать вагоны, там платили больше, чем на радио.
— Когда ты работал на «Авторадио», однажды не сдержался и послал нового директора, а потом уехал в Москву. Что это была за история?
— Я просто был юным, и всё время пьяным, и, наверное, никому не нравился. Тут у нас появился новый директор. Я ему не нравился совсем. Сейчас я думаю: «Ну, ведь он директор, наверное, он хотел руководить организацией, чтоб всё было хорошо». Ему нужно было как-то зарабатывать, продавать рекламу и всё остальное. Тут какой-то пьяный подросток ходит, говорит в эфире какую-то чушь и выглядит так себе. И он не говорил со мной ни о чём. Он просто сделал вид, что я ему не нравлюсь. И перед Новым годом как-то он выдавал всем премию в конвертах. И зарплата у нас тогда была невелика. Скажем, там самая большая зарплата за месяц, которую я получил, 3800 рублей. На нынешние деньги это 200 долларов. Нет, меньше. Доллар стоил 23 рубля к тому моменту. 150 долларов в месяц мы зарабатывали, кошмар какой. Ну хорошо, инфляция доллара — 300 долларов. То есть по нынешним деньгам это 27 000 рублей. А, ну реально, да, кстати, 27 000 рублей — это ты получаешь зарплату, аванс и остаток у тебя. И вот ты получил, например, 15 000 рублей, половину.
Я помню, что на половину я мог себе позволить раздать долги, купить карточку на 10 рублей на телефон, купить бутылку пива в киоске. А тогда в киоске всё продавали: пиво, сигареты. Ты говоришь: «Мне пиво и сигареты богатых дайте». Поймать машину и поехать домой на машине. И оставить ещё на такси на вечер, потому что вечером мы идём в клуб, надо будет там пить и оттуда уехать на такси. Причем такое, которое ты вызываешь: «Алло, здравствуйте». Первое такси появилось тогда в Ижевске в двухтысячном, не помню, как оно называлось. Ты звонишь им, они говорят: «Да-да», у них была сеть из 25 белых «Волг».
И вот, этот чувак выдавал премию в конвертах. Ну, наверное, там сколько? Кому 1000, кому 500 рублей. А у меня в конверте лежит то ли 100, то ли 200 рублей. Две бумажки вот эти. И я такой: «Что? Какие 200 рублей? О чём мы вообще говорим?» Я на вечеринке в честь Нового года к нему подошёл, а я уже пьяненький был, и говорю: «Тебе сейчас эти деньги вернуть?» А он меня послал. Он был с какой-то женщиной и разговаривал с ней. И я, чтобы не вмешиваться в их разговор, ему на салфетке написал, что сам ты пошёл, и ему салфетку подвинул. А он тогда позвал охранников и сказал, чтобы меня вытолкнули из клуба. Это был клуб «Юденс», такое бомбоубежище в Ижевске было. А так как клуб был снят под вечеринку «Авторадио» новогоднюю, меня вытолкнули оттуда, и всё.
И я стою на улице и думаю: «И чего, и куда?» Вот деньги у меня есть только на такси домой, но хочется веселиться. Ну, пришлось вызвать такси и поехать домой. Веселье закончилось.
И как-то это было перед самым Новым годом, потом все ушли на выходные. А у меня график эфиров, и я выхожу в эфир. А он, оказывается, потом, как мне рассказывают, что он чуть ли не совет директоров какой-то собрал и говорил, что Гилёв, мол, меня послал, что же делать? Они говорят: «Ну что делать? Надо было увольнять. Ты его уволил?» — «Нет, не уволил». — «Ну что ты тут, увольняй». Потом они собрались меня увольнять, первое собрание после Нового года — это где-то там 15-16 января 2002 года. Потом они мне так надоели, и на это собрание наш программный директор Антон собрал, у него какая-то повестка была. Он объявляет, что мы будем говорить об этом, об этом, об этом. И я говорю: «Ребята, я увольняюсь». Он говорит: «Ну-ка, подожди, как же так-то?» В общем, он хотел мне в конце объявить, что он меня увольняет, а я ему первый сказал. И он обиделся. Ну, я уволился, купил какой-то билет до Москвы в одну сторону. У меня было 600 рублей, и я поехал в Москву.
— Я посмотрел несколько твоих интервью, но у меня все равно остались вопросы по твоему пути к актерской профессии. Ты в 26 лет хотел поступить во ВГИК, но тебе сказали, что ты слишком старый. Как ты тогда это переживал? Это было для тебя ударом?
— Нет. У меня не бывает ударов. Я такой: «Ну, чёрт побери». Обидно, что-то я поздно позвонил, говорил я всем и всё.
— В дальнейшем, в следующие годы, там, до тридцати двух, когда ты пошёл учиться на актёра, у тебя не было отчаяния, не было разочарования в своей мечте?
— Не, я просто пошёл дальше занимался своими делами. Тебе же надо идти работать, чтоб платить за квартиру. И просто жить как-то, веселиться.
— Для многих поменять кардинально свою жизнь в таком возрасте – это практически невозможно. Что для тебя стало триггером к таким изменениям?
— Нет, ничего не стало, просто был набор на курс в тот момент. Как-то без триггеров, всё как-то само собой откуда-то берётся. И ты думаешь: «О, сейчас туда пойду». Начал учиться, интересно, класс. Какое-то у нас тут мероприятие, какие-то люди приятные, мы много проводим времени вместе, потом какие-то другие люди. Это не то чтобы изменения, потому что изменения, они же постоянно происходили. То у меня было пять работ, то я работал грузчиком, то я стал работать в интернете. Ты как бы работаешь кем угодно в интернете, набираешь себе пять разных работ. Здесь ты просто заполняешь какие-то поля на сайте. А здесь ты должен пойти в какое-то здание, взять компакт-диски, вставить их дома в дисковод, они откроются, и ты должен перенести руками информацию на какой-то сайт, и всё. И так каждый месяц. И ты думаешь: «Так, у этих я зарабатываю столько, у этих я зарабатываю столько, и ещё вот здесь дополнительно». Нормально, что-то у меня есть.
И постоянно: тут одна работа отпала, вторая появилась, пропала одна квартира, пришлось переезжать в другую. И когда ты в таком состоянии живёшь, у тебя постоянно всё меняется, нет вообще ничего постоянного. Поэтому нет никакого ни триггера, ни возмущения от того, что что-то новое. У тебя всё время новый район. Вот я жил в Гольяново, ходил пешком по самому опасному району Москвы и не знал, что он самый опасный. А вот я, оказывается, уже живу на Семёновской. А вот я уже живу на ВДНХ или в Медведково. Я могу ездить из Медведково, могу ездить из Свиблово, а могу ездить из Отрадного. Как радостно! Вот у нас пруд замёрз. А вот я заболел воспалением лёгких и пролежал месяц в больнице. Всё время какие-то изменения, всё время что-то новенькое.
Поэтому, когда мне друг Сашка сказал: «Иди поучись на актёра в актёрской школе», я подумал, что это какой-то кружок. Я пришел в кружок, а там все такие серьёзные, всё по-настоящему. И все занимаются, и сразу какие-то суперзвезды, вот настоящий Батишта из группы «Банд’Эрос». Невероятно. Вот ходит Света из группы «Стрелки». Вот ещё какие-то люди. Вот это да! Это же суперзвёзды прямо у нас тут под ногами.
Вроде бы изменилось, а вроде бы как всегда. Потому что всегда что-то меняется. Всё время с детства всё менялось. Поэтому это не было таким удивительным. Я не считаю, что это «человек изменил жизнь». Если бы я жил не в городе Ижевске, а, например, в посёлке городского типа на окраине, у нас был бы большой дом, какое-то хозяйство своё и ферма. И мы бы всей семьёй этим занимались: вот у нас есть немножко куриц, вот у нас есть стадо овец, коровы. И мы выращиваем все это, режем их, продаём. И если бы я вот этим всем занимался до 40 лет, а потом такой: «Схожу-ка, попробую поучиться на актёра». А нет, всё время было что-то разное. То одно, то другое. То есть я даже в одном месте на четыре года не задержался, потому что ни в одном вузе столько не учился. Максимум два.
— Мне кажется, ты немного лукавишь. Всё равно взять и в 30 лет пойти в актёрское, не в какую-то более стабильную, а, наоборот, в суперрискованную сферу. Здесь нужна какая-то вера, уверенность, надежда…
— Так я же не знал, что она нестабильная и какая-то тревожная. Я думал, наоборот. Вот же актёры на экране. Вот Ткаченко, Снигирь, Равшана — все эти люди ходят на премьеру в кинотеатр «Октябрь», а потом где-то живут, и у них всё хорошо. Наверное, мне надо стать одним из них. Ты же не думаешь, что ты будешь безработным актёром. Ты думаешь: я буду актёром, который работает. И потом уже узнаёшь, что для этого нужно ещё что-то и чтобы ещё повезло. А сначала, когда учишься, ты думаешь, что просто станешь великим.
— Я всё равно хочу спросить у тебя, потому что многие люди лет в 30 хотят поменять свою профессию, заняться делом своей мечты, но боятся. Что ты можешь им посоветовать?
— Ты так говоришь о тридцати годах, как будто это какой-то возраст. 30 лет — это ж прямо дети. Вот недавно в школе учились, только что из вуза вышли. Посоветовать? У меня в постоянном режиме работает вот эта советовалка для людей, когда кто-нибудь о чём-нибудь задумается, я говорю: «Ну ты чё? Надо сделать вот так, так, и так, и так. Срочно уходи с этой работы, иди вот туда. У тебя всё получится». Потому что мне самому не надо это делать, а со стороны кажется, что у любого бы это получилось, почему бы не посоветовать сделать так. Есть у меня подружка Соня, живёт в Израиле. Она счастлива, но уволилась с очередной работы, потому что к ней относились без уважения. Я всегда рад советовать ей: «Соня, тебе надо снимать видео. Просто ты берёшь и снимаешь видео, где ты что-то рассказываешь. У тебя идеально это получается. И ты в итоге получишь миллион подписчиков и будешь зарабатывать на рекламе. Это же очень просто, я тебе помогу. Как? Не знаю. Я людям каким-нибудь скажу, чтобы они на тебя подписались или репостнули. В целом оно само пойдёт. У тебя всё получится, это гарантировано просто». А сам я так никогда не делал почему-то.
И, например, актёры всегда в наше время, 2012 год, когда я учился и чуть позже, друг другу всегда советовали: «Всё очень просто. Мы сейчас не снимаемся, поэтому мы можем делать что угодно. Всё в наших руках. Мы просто должны собраться вместе, взять камеру, всё же доступно. Написать что угодно и просто снимать свой сериал». И почему-то никто этого не делал. Сейчас уже очень многие это делают. То есть ты просто листаешь видео, и там миллиард актёров, которые что-то делают, причём очень хорошо. Но сейчас их так много, что уже ты в видео должен протолкнуться, чтобы тебя хоть как-то отметили и запомнили. И я видел уже девочку, которая жалуется, что вот мои видео смотрят миллионы или на меня подписан миллион, а в кино до сих пор никто не взял. Ты нашла другую профессию просто. Ты вот этим занялась, почему бы нет? А первые, кто это делал, — Горбачёва и Лапенко, и они через это стали актёрами (которые снимаются! Потому что актерами-то они и были уже).
Мне трудно людям советовать, потому что я вспоминаю, когда мне задают такой вопрос каждый раз — мне ничего не нужно было менять, ничего не нужно было терять, ничего не нужно было ставить на кон. Потому что когда я пошёл учиться на актёра, я делал это вечером. А с утра, днём и всё остальное время: ночью, в перерывах во время репетиции или между занятиями — я просто сидел и работал. То есть у меня была работа, зарплата. Мне не надо было ничего бросить, поставить все деньги и надеяться, что через три месяца, когда все деньги кончатся, меня наконец-то возьмут в кино и я что-то заработаю. Такого не было. Поэтому как я могу советовать людям, например, бросить всё и попробовать? Когда я работал грузчиком, я не мог ничего бросить. То есть тут очень важно, что есть определенное финансовое состояние, из которого без посторонней помощи ты никак не можешь выбраться. Потому что если ты, например, прекращаешь работать, ты прямо тут же не можешь купить себе еду и не можешь оплатить проживание. И как ты можешь бросить эту работу? Ты к ней привязан. А она тебе даёт только на то, чтобы ты мог купить себе плохую еду и снять плохую квартиру или даже комнату. И ты работаешь шесть дней в неделю, один выходной. Работаешь с утра, возвращаешься в 11-12 часов и спишь. В 6:00 утра снова поехал на работу. То есть ты не можешь ни познакомиться ни с кем, ни пообщаться, не сходить на какие-то вечеринки. Только в воскресенье куда-нибудь, если ты на что-нибудь будешь способен в этот день.
Поэтому я, конечно же, всем посоветовал бы иметь хороших родителей, которые купили вам квартиру, за которую не нужно платить, чтобы вы не думали об этом. Чтобы они могли, например, кормить вас, если вы захотите бросить свою работу и заняться чем-то ещё.
Скорее всего, я б советовал, если у вас есть классическая такая работа, офис или ещё где-то, – вам надо присмотреться к тому, как долго вы работаете в этом месте. И если вы работаете достаточно, то, скорее всего, на ваше место, если будут нанимать нового человека, ему дадут зарплату больше. Так всегда в чёртовых офисах. Ты работаешь, ты преданный сотрудник, ты работаешь на одном месте пять лет, девять лет, ты думаешь: «Зарплата должна расти постепенно». Нет, она вообще не растёт. Если она не уменьшается — это хорошо. Я это поздно понял. Чтобы зарплата росла, тебе нужно переходить на новое место. Может быть, на ту же самую должность, но в другое место. И учиться проходить собеседования. Если вы востребованный специалист и в перерыве, пока вы не ушли на другую работу, попробовать что-то новое. И если в новом не получится закрепиться, тогда пойти на подобное место в другой компании и получить зарплату в полтора раза больше, например. Так прямо очень много всего требуется, чтобы люди вокруг были, чтобы семья поддерживала. В общем, я всем бы советовал иметь как можно больше денег. Это очень выгодно. Как правило, это гораздо выгоднее, чем не иметь денег.
— Хотел с тобой еще поговорить про «Шурале», который уже вышел в кино. Я от многих слышал, что у тебя там самая колоритная роль. Можешь рассказать про нее?
— Это обычная такая классическая роль, эпизод, в котором чаще всего людям легче всего запомниться, потому что главный герой часто написан так, что он более обычный человек. Он даже может быть ярким, но всё равно общепринятый. И часто бывает, что на фоне главного героя все остальные такие: «Э-э». То есть у главного героя есть чуть меньше возможностей кривляться. А те, кто в эпизодах, они могут покривляться и этим запомниться. Зато главный герой на экране час с лишним, а ты три минуты. Я пока ещё не видел фильм. Если роль действительно заметная, то это не благодаря тому, что я там поучаствовал, а потому что она так была написана. И кого бы ни взяли на эту роль, он бы и получился заметным. Так что мне в этом смысле повезло. Спасибо за это Алине, что она меня позвала на эту роль.
Я там играл человека, ты знаешь таких людей. Он не татарин, но он живёт в Татарстане, поэтому он говорит на татарском и носит тюбетейку. На татарском говорит, а как не говорить, если все вокруг говорят. И он с детства вместе с ними. Я не такой, я мог бы быть таким, но у нас в детстве никто по-татарски не говорил, потому что я всё-таки из Ижевска. Как оказалось, когда я вырос, что все мои друзья — татары. В детстве мы просто не знали, что существуют какие-то национальности, а потом оказалось, что ни одного русского вокруг не было, и я такой: «Вау. Где все?» То есть Алеша Крысин — это татарин. Дима Ежов, оказывается, не Дима, а Дамир. Поэтому я примерно знаю, как могли бы выглядеть подобные ребята, особенно в деревне с лошадьми, потому что я их несколько раз в жизни видел. И вот такого человека, которого я себе представляю, я пытался там играть.
Они сами по себе уже загадочные. Он просто сидит и с лёгкой улыбкой на тебя смотрит. И ты думаешь: «Да как же ты надоел-то! Господи Иисусе, сколько можно? Что ты хочешь от меня?» А он всё время с какой-то вот этой улыбкой. Или он спрашивает у тебя всё время или рассказывает, никогда это не всерьёз. Это всё немножечко с шуточкой, с вызовом каким-то. И при этом как будто бы это не конфликт. Вот такие бывают странные люди. Был у нас такой друг в деревне, которая находится на границе Удмуртии и Татарстана, Салья. И был там у нас чувак, которого звали Бегер. А Бегер — это тоже что-то по-татарски. Там был клуб, танцы. И если у тебя есть мотоцикл, ты просто был королем. Поэтому мой друг хотел мотоцикл, чтобы подъехать к клубу на нем. А в лучшие времена ребята на тракторе с прицепом ездили друг к другу драться, туда-сюда. И эти драки поленом — классные времена. Потом все идут куда-то ещё пить самогон, и там ты по человеку не поймёшь: он трезвый, пьяный, сколько он выпил, ты вообще ничего про него не понимаешь. Он просто смотрит на тебя с прищуром и пытается тебе каверзные вопросы задавать. Вот очень-очень странный человек, с которым ты никогда не хочешь находиться рядом. Тебе не надо дружить с ним. Вот ты посмотрел на него на экране и, слава богу, больше не нужно с ним пересекаться. Очень хорошо, если у тебя нет таких знакомых. Вот такого типа примерно я играл.
— Ты заговорил на татарском языке. Сколько слов выучил? И какое слово твое любимое?
— Да не, я там все выучил, но уже всё забыл.
— А какое-нибудь одно помнишь?
— Просто у меня плохая память… без булдырабыз (с татарского «Мы можем». – GALA). Вот что я сейчас сказал? И там дальше целая фраза была. Я её помнил и говорил спокойно. И меня подравнивали, и получалось даже складно, произношение было приличным, как у местного. Но я тут всегда подчеркиваю, что я согласился играть эту роль по той причине, что это всё-таки не татарин, потому что я-то не татарин. Поэтому мне не стоит играть татарина. Я бы предпочёл, чтобы роль татарина играл татарин. Я играл человека, который живёт в этой среде, поэтому он может говорить на татарском, а в этом уже ничего страшного нет. Он даже может говорить не совсем так, как местные, потому что большую часть жизни всё-таки говорит на русском, и произношение у него может быть не самое чёткое. Это тоже нормально. И в тюбетейке он имеет право ходить. Сейчас, секунду. (Сергей отошел и пришел обратно в тюбетейке.) У меня их так много, набор. В Уфе мне подарили.
— Еще в «Шурале» снимаются Максим Матвеев и Рузиль Минекаев. Расскажи про работу с ними.
— Это люди, с которыми я люблю шутить. С Максимом Матвеевым мы шутим с тех пор, как я первый раз попал в «Триггер». Это было давно, чуть ли не пять лет назад уже. Потом мы шутили с женой Максима Матвеева. Потом я через Максима Матвеева передавал его жене палку, тоже как шутку. Просто я нашёл какую-то палку в лесу: «Вот подари жене твоей на день рождения». И она эту палку на даче хранит в Петербурге. И это приятно, потому что это означает, что с ними можно шутить. С одним, вторым и с третьей. И Рузиль тоже такой. Как же я ему шутил…. что-то типа: «Эй, а это ты же пальто играл в этом, в «Деле пацана»?» (Ты же этот, и как его? Пальто из «Реальных пацанов»?). Вы просто целый день проводите на природе вместе и всё время шутите какие-то глупые шутки.
— У меня через пару дней будет интервью с режиссером и исполнительницей главной роли Алиной Насибуллиной. Что бы ты у нее спросил?
— Я же ей писал недавно. Я собирался у неё спросить контакт Гены Блинова (актер, который играл одну из ведущих ролей в «Шурале». — GALA), потому что у меня не было его. Мне надо сначала побыть на премьере, потому что я хочу хоть посмотреть этот фильм, что вообще у нас получилось. Вообще у меня ни к кому вопросов нет. Это удивительно, потому что я люблю задавать вопросы людям, которые заняты чем-то таким остро профессиональным, какой-то деятельностью, для которой нужно специальное образование, о которой нужно много знать. То есть мой любимый пример – как устроена птицефабрика или фабрика по производству молочных изделий, сырков глазированных. Вот это всё очень интересно. Что можно оптимизировать, как идут процессы, почему нельзя уволить какого-то человека, который кажется, что занимается чем-то полчаса в день, а остальное время простаивает, и как из-за этого вся фабрика может пострадать. Вот это мне всё очень интересно. Это касается автомойки даже. Потому что там же нужно воду хранить с химикатами и потом куда-то в специальное место её сливать. А просто так в канализацию нельзя. А ребята при этом зачем-то почему-то голыми руками работают и без респиратора иногда. Жалко людей, вообще не берегут себя.
Раз уж я такой любопытный по поводу разных профессий, я, наверное, должен максимальное количество вопросов задавать режиссёрам. Но у режиссёров работа какая-то настолько другая, она вся происходит внутри головы. И вот поэтому режиссёрам, как и актёрам, профессиональные вопросы я никак не могу сформулировать. Что мне спрашивать, как ты срежиссировал ту или иную сцену? Я увижу её на экране. А ты мне на вопрос, если я вдруг его задам, скажешь, что ты её придумал. Я думаю: «Ну здорово, классно!» Тут невозможно оптимизировать. Например, можно придумать, как более гуманно убивать птиц перед тем, как их превратят в мясо. Или как более гуманно их содержать. Или каким образом за последние 20 лет улучшился комбикорм, что курица стала весить в три раза больше.
А с режиссёром-то как-то непонятно. Как сделать так, чтобы сцена была гарантированно интересной? И вот он начнёт тебе рассказывать про то, что там должно быть действие, и ты такой: «Хм-м, действие, здорово». Значит, эти двое будут у меня не просто говорить, они будут в это время отжиматься. Тоска. А у кого-то интересно получится, а у кого-то скучно. Не понимаю. Поэтому не формулируется этот вопрос к режиссёру. Поэтому я предпочитаю за ними просто смотреть. Вот он работает, а я смотрю.
Вот так же сейчас я с Климом. У него очень много выдумок разных. Ты играешь, ты как бы главный в этой сцене. Но кроме тебя там ещё примерно десять разных точек интереса есть. И это всё придумал режиссёр с оператором когда-то. Когда вы это придумали? Вот этот вопрос у меня есть. Когда вы это придумали? В какой момент?
Я прочитал где-то в рецензиях или каких-то отзывах на фильм, что, мол, кинематограф не понял, каким образом применить Алину как главную героиню в кино, и поэтому она решила стать режиссёром, чтобы сама себе дать главную роль и сыграть. И вот как она вообще смотрит на эту ситуацию? Куда она сама планирует идти? Быть только режиссёром, только актёром или всё время это совмещать? И что интересней вообще? Что перспективнее?
— Сейчас «Шурале», год назад на ММКФ ты участвовал в небольшом проекте «Планета». Откуда такая тяга к дебютантам и авторским фильмам?
— Это же не то что тяга. Значит, что тебе должны прислать десяток каких-то сценариев, они должны о тебе подумать в этот момент, чтобы прислать их. А ты должен почитать, понять, что тебе нравится, это интересно, потом сходить к ним на пробы и сделать так, чтобы они тебя взяли, а не кого-то ещё. Иногда они берут без проб. На «Шурале», по-моему, без проб брали. Дебютанты тоже хорошо, потому что они всё время что-нибудь новенькое делают, и если ходить к ним, однажды ты попадёшь к какому-нибудь дебютанту, который сделает что-то великое, например. А если не ходить к ним, то сделают что-то великое, и ты будешь думать: «Эх, я не попал в это великое кино, а ведь мог бы, меня звали». С другой стороны, когда часто снимаешься у режиссёров-дебютантов, иногда думаешь: «Надо бы пойти к кому-нибудь супербольшому, кто прямо чётко знает, кто строгий, не тратит время напрасно».
В общем, как-то пытаешься балансировать, чтобы не перегружать ни с одной из сторон. И опять же, фильмы — это классно. Когда надоедает, что каждый встречный знакомый, друг или коллега говорит: «О, ты же теперь везде». Да где я везде? Вот 15 фильмов, в которых меня нет, вот 17 сериалов, в которых меня нет. И в половину из них я хотел бы попасть, меня туда не взяли. И ты думаешь: «Надо бы от них от всех спрятаться куда-нибудь». Ты идёшь в фильм, и у тебя есть работа, но при этом его покажут на фестивалях, потом он выйдет в не очень большой прокат, потом его отправят на стриминги, где его тоже посмотрят далеко не все, потому что у производителей не будет средств на то, чтобы сделать массированную рекламу, по всему городу расклеить твоё лицо.
Соответственно, была работа, была попытка сделать что-то очень клевое, но при этом ты не мелькаешь у каждого человека перед глазами в этот момент. И у них чуть меньше соблазнов сказать, что ты повсюду теперь. А после двух фильмов можно смело идти снова в сериал какой-нибудь, который будет рекламироваться. Потом, правда, все выйдут одновременно одной весной: три фильма, два сериала. И каждый встречный будет говорить: «Ну ты ж везде просто». И каждую неделю будет приходить по несколько изданий с тем, чтобы взять интервью. Надо будет выдумывать, что сказать, потому что к каждому фильму ты должен дать пару интервью, это честно и вежливо, это часть промо, и ты должен в этом участвовать.
А рот-то устаёт, голова устаёт. А что сказать? Я об этом говорил уже 15 000 раз. И сейчас снова буду пересказывать это всё? «Кому же это интересно?» – думаешь ты. Я и так повсюду, всем надоел. Ну, всё равно здорово.
— По-моему, чем чаще появляешься, тем круче и интереснее. Это не минус, а плюс.
— Ну, смотря с какой стороны смотреть. Когда люди массово, под любой новостью в комментариях будут писать о том, как же он надоел, он везде, — это, наверное, так себе. Зачем всем надоедать? Я всем говорю на это, что иду я в город, в метро, и ни один человек со мной не здоровается. Так что у меня ещё есть запас. Потому что если бы я был Максимом Матвеевым, я бы вряд ли смог спокойно проехать в метро. Максим, мне кажется, зашёл бы в метро и устал бы уже на Тульской у меня. А на Серпуховской новые люди с кольца зашли бы, и пока он через центр ехал, он бы на каждой станции очень сильно уставал. Новые люди заходят такие: «О, вы же знаменитый актёр, как вас там? Вы ещё в этом снимались, как его там, «Триг»… «Метод» сериал, да? Или как он там? Вы этот, Максим Петров?»
— Тебя так обычно узнают?
— Нет. Меня обычно узнают: «Вы же актёр, да?» Ты начинаешь с того, что вы же какой-то актёр, потом переходишь в «О, а мы с вами фильм на днях смотрели», и всё равно они не знают, как тебя зовут. «Мы с вами тут смотрели «Дети перемен», класс. Давайте для моей жены сфотографируемся». А потом уже: «А вы же Сергей, да?» То есть это всё как-то так постепенно.
— «Шурале» - яркий пример того, что в России как будто идет расцвет авторского кино. Ты, как человек из индустрии, наблюдаешь это? И если да, с чем связываешь?
— Мне кажется, были расцветы и поярче в истории русского кино. И потом, не было такого, что была какая-то яма и ничего не существовало, а потом вдруг раз — и появилось много кино. Оно всегда было. Просто мне кажется, ты сейчас мне задаёшь этот вопрос, потому что мы говорим про «Шурале», а я в нём снялся. И если б я снялся в чём-то другом и 5 лет назад, мне можно было бы задать точно такой же вопрос.
— Я просто не первый раз такое слышу. И вообще это даже не мое мнение. Сейчас как будто бы еще в небольших авторских проектах начинают принимать участие большие звезды. Недавно в «Искуплении» Безруков и Кологривый бесплатно снимались. Марк Эйдельштейн постоянно в авторских фильмах снимается. Как будто сейчас расцвет за счет того, что медийные актеры участвуют в таких проектах.
— Мне кажется, что это твоё личное ощущение, которое может быть у кого-то ещё, может быть, даже у многих. И про ощущение мы можем поговорить, почему оно возникло. И можно даже предположить какие-то причины. Например, раньше, там, 20 лет назад, снимали на плёнку. Порог входа другой. Дальше начали снимать на какие-то простые камеры, потом это всё удешевилось, и может быть, сейчас снимать дешевле. Дальше — 6-7 лет назад появились стриминги, которых стало много. Соответственно, контента должно было стать гораздо больше, чем раньше. А качество его должно было вырасти, и количество групп и людей, которые занимаются кино, должно было вырасти. Соответственно, больше людей одновременно стали заняты кино. И когда они заканчивают один проект, им хочется другой. Можно в том числе найти их, наверное, бесплатно, чтобы потратить меньше, чем раньше. У актёров тоже всё стало гораздо лучше с появлением стримингов. И если ты снялся в двух сериалах, почему бы тебе не сняться в каком-то одном фильме, даже бесплатно? Но я люблю статистику, а статистики на этот счёт у меня нет. Но я думаю, что если мы посмотрим на то, что происходило пять лет назад, и на то, что происходило, например, пятнадцать лет назад, то, вполне возможно, будет то же самое. Также главные на тот момент актёры снимались в небольшом кино, например. Был фильм 2004 года «Ночной продавец». Кто там снимался? Ингеборга Дапкунайте.
— Фильм про Есенина «Декабрь» с Петровым в главной роли до сих пор не вышел, хотя должен был еще в 2022 году. Ходят слухи, что его и не выпустят. Ты знаешь, что происходит с этим проектом? В чем там дело?
— Я не знаю, в чём дело. Наверное, только Клим Шипенко знает. Я знаю, что пару раз его крутили на таких каких-то небольших показах. К сожалению, ни на один из них я не попал, так что я сам до сих пор не видел этот невероятный фильм. А все говорят, что он очень хороший, даже невероятный.
— Какая у тебя роль там?
— У меня там небольшая роль друга Есенина. Какой-то малюсенький эпизодик. Совсем небольшая роль, и какой-то стих я в конце прочитал. Я там по фонам [снимаюсь], и не считаюсь в этом фильме, конечно. Там все другие ребята заслужили. И, мне кажется, главное — это те, кто строил декорации, потому что был построен целый город передвижных домов, которые можно было ставить как угодно. Это огромный четырехэтажный дом в огромном ангаре. Никогда в жизни в таком ангаре не был ни до, ни после. И все эти четырёхэтажные дома, которые выглядят как настоящий дом, в некоторых можно даже внутрь заходить, там есть целые квартиры. Этот дом на колёсиках можно перевозить по павильону и менять их местами, делать новые улицы. Класс! Вот они поработали. Вот это было весело!
— Читал, что ты сына на работу, на съемки носишь. Не могу спросить (сын Сергея играл рядом с ним, пока мы записывали это интервью. — GALA), это действительно так?
— Он часто там бывает, потому что если мы куда-то уезжаем далеко в другой город, то туда иногда можно брать всех с собой. А раз уж мы в другом городе, там все как-то рядом. Всем скучно, и все иногда приходят на съемки. Хотя там тоже скучно, если ты не работаешь. Если ты приходишь просто в гости, там больше 15 минут вообще непонятно, чем заняться. Со всеми поздоровался, а дальше просто стоишь.
— Как ты вообще относишься к разговорам о личной жизни в интервью? Кто-то не говорит о ней категорически, а кому-то прям нравится делиться своим счастьем.
— Мне кажется, что это настолько скучно. Я как раз из тех парней, которые любят про устройство птицефабрики. И вот если бы я мог быть полезен кому-то в том смысле, чтобы рассказать какие-то детали процесса рабочего так, чтобы это было действительно полезно и познавательно. Не научпоп, но хотя бы в эту сторону. Как устроено что-то. Мне больше вот это нравится. И даже когда я сваливаюсь к историям, оправдываю это тем, что истории — это про то, как устроены люди в разное время, их отношение к тому или иному событию. Так что это не просто какие-то байки, которые дед опять начал рассказывать.
Вот я теперь в последнее время сижу в гриме и начинаю при всех на полной громкости смотреть видосики. Как дед в автобусе. То есть он не плохой человек и не дурно воспитанный. Он просто не знает, что не надо на полной громкости смотреть телефон или по видеосвязи разговаривать. Потому что никто ему не сказал этого. А так как люди в основном вежливые, они в таких ситуациях предпочитают молчать и терпеть, когда в автобусе кто-то громко разговаривает. А тот, кто не терпит, он, как правило, невежливый, и начинает не объяснять человеку: «Послушай, это не очень приятно, потому что мы здесь все вместе, и мы бы хотели спокойно проводить своё время, пока мы едем, а ты нас заставляешь слушать, как у тебя дела. Это вообще неприятно, когда из маленького динамика там что-то звучит». В таком виде никто этого не делает, обычно начинают орать. И из этого тоже ничего хорошего не получается, и человек ничего не понимает и не меняется. Но я это всем сразу говорю, я буду слушать видосики на полной громкости: «Кому погадать на видосиках, давай». И мы мотаем, человек загадывает, сколько видосиков нужно отмотать, три или четыре. И дальше, что тебя ждёт на этой неделе. А дальше нужно трактовать каким-то образом.
— Информация о личной жизни тоже очень сильно раскрывает человека. И мне как журналисту хотелось узнать у тебя несколько моментов. Например, что у тебя сын сейчас рядом с тобой бегает, как ты с ним взаимодействуешь, что он вообще рядом – это раскрывает и показывает, какой ты человек. Поэтому…
— Кто нас знает на самом деле? Ничего на самом деле непонятно. Да и чего там меня раскрывать? Я же простой парень. Я вообще простой скучный человек. Люблю выспаться. Не очень много, но вкусно поесть. Потом выпить чай с мёдом, заесть это всё нутеллой или чем-нибудь сладким. И после такого приятного завтрака пойти обратно в кровать и полежать как следует. Плохой пример подаю детёнышу, потому что он видит, как папа всё время лежит. А когда я ухожу работать, он не видит, что я там делаю. Он видит, что я ушёл. Поэтому мы с ним иногда ходим в зал. И там мы вместе занимаемся, а иногда дома. Я что-то делаю с гантелями, а он делает что-то со своими маленькими гантелями.
— Ты прямо в спортивный зал его берёшь?
— Да. Единственное, что в спортзале он предпочитает быть в игровой комнате, и я ему даю задание отжаться и поприседать. Иногда он делает, а иногда ему лень.
— Как-то ты говорил, что жена «сделала из тебя нормального человека, вырастила». Можешь раскрыть этот тезис?
— Часто бывает, что женщины более аккуратны, например. А аккуратность касается всего. То есть в целом пунктуальный человек, но, кроме пунктуальности, нужно ещё что-то в работе. И когда из тебя делают ещё и более-менее аккуратного человека, ты становишься чуть вежливее, лучше и трудишься в том числе, больше времени уделяешь этому. В общем, весь этот набор честного, аккуратного человека. Хочется быть честным, аккуратным, добрым человеком. Трудолюбивым и профессиональным. Помогать всем вокруг, делать ребят на площадке лучше, а не хуже. Когда ты находишься на площадке, у всех процент попадания вырастает.
— Читал, что с рождением ребенка ваша с женой жизнь полностью изменилась. А что конкретно?
— Это же обычный человеческий набор. Тут ничего оригинального нет. Всё как у всех. Сначала вы не спите. Потом вы переживаете. Потом вы вместе с детёнышем лежите в больнице. Или не можете куда-то ехать, потому что детям туда нельзя. Или перестаете есть что-то, что детям нельзя есть, а они это хотят есть. И ты тоже не можешь теперь это есть, чтоб он не расстраивался. Потом ты начинаешь возить его повсюду. И, соответственно, это как будто ты пошёл заниматься гимнастикой. Потому что ты проводишь там всё время. Ты должен туда приехать, побыть там все занятия и уехать обратно. Соответственно, у меня нет времени ни на что другое. И поэтому, если тебя куда-то зовут ребята, когда у тебя есть детёныш, так бы хотел, но у меня не очень получается. И поэтому ты начинаешь меньше видеть друзей или видишь тех, у которых тоже есть дети, чтобы они вместе играли, тусовались.
Такие простые человеческие вещи. Говорю же, я простой парень. У меня всё как-то очень по-простому и ровно так, как если бы собрались, например, пять десятиклассников разных, не знающих друг друга из разных школ, и им нужно было бы придумать ответ на этот вопрос за среднестатистического взрослого человека. Вот они ровно эти пункты набросали бы. Ну, мы, конечно, берём умных, приятных десятиклассников, которых становится всё больше и больше, потому что они все очень хорошие.
— Если возвращаться, что вы берете сына на киноплощадку, можно уже сказать, что в окружении киношного мира растет…
— Нет, вообще нельзя так сказать. Я и сам там особо не живу. Хожу туда работать, приятно там провожу время, но потом я иду домой, и мы тут чем-то занимаемся и куда-то ездим. А если он туда приходит, то в гости. Не то чтобы я его привёл на площадку, всем раздал, что ему дали хлопушку, пустили в кадр, он там подергал режиссёра за усы — такого нет. Я представляю себе каких-то ребят, которые были детьми людей из кино. Они уже выросли и снимаются в кино, наверное, они как-то были активнее. Или как рассказывает Ваня Добронравов, что он рос в театре и в гримерке. Выходил на сцену при огромном зале, когда ему было пять лет. Федя так не растёт.
— Раз уж ты упомянул киношные поколения. Вы бы хотели, чтобы ваш сын стал актером? Вы вообще об этом думали?
— Не знаю вообще ни о чём. Ему нравятся машинки и особенно какая-то строительная техника. Надо как-то помогать ему в этом направлении развиваться. Будет здорово, если он начнет с чего-то небольшого, а потом откроет небольшой тракторный завод или завод по производству каких-то специальных машин для чего-то. А всё это через три поколения превратится в один из лучших заводов в мире. Или во что-то трансформируется, что в итоге они будут производить оборудование для бурения на больших глубинах. Вот Федя открыл завод, его компания сделала это. Было бы весело.
— Хотел еще немного обсудить сериал «ФГУП ЛУЧ». Расскажи про этот проект. На что он похож?
— Он вообще ни на что не похож. И если он однажды выйдет, потому что не выходит он уже очень давно, мы все будем счастливы. И главное, будут счастливы те, кто будет смотреть его. Потому что он очень весёлый. Мы там вампиры. Я надеюсь, что это не спойлер.
— Нет, не спойлер.
— А больше ничего про него и не скажешь, потому что там тонны крови и очень много шуток, но при этом всё всерьёз. Это очень хорошее сочетание. Редко такое бывает. А когда редко бывает, тогда и не выходят очень долго. В общем, желаю «ФГУП ЛУЧ» однажды выйти.
— Тоже неизвестна его судьба, почему не выходит?
— Непонятно, мы сначала его снимали. Потом мы его немножко переснимали. Потом мы его какое-то время переозвучивали. И вот последний раз, не так давно, я его опять переозвучивал. Кажется осенью что-то туда добавлял. То есть у нас всё время какая-то надежда. Но так как до сих пор не видно никаких анонсов, дат и новостей. Ничего про это не знаю. Но спасибо за вопрос, я пойду спрошу у режиссера, как дела.
— Написано, что у тебя там роль Супервампира. Что это за персонаж? Аналог графа Дракулы?
— Нет, это в десять раз лучше. Но это не рассказать без спойлеров. Просто название Супервампир — это тоже хороший спойлер, но который можно рассказать. И когда выйдет сериал «ФГУП ЛУЧ», включайте первую-вторую серию и просто ждите, когда же наконец-то появится Супервампир. Но там и без него достаточно веселья, потому что Супервампира там совсем немножечко. Постоянно на экране Трибунцев, например.
— Ты там работаешь с Ильей Соболевым, Тимофеем Трибунцевым, Степаном Девониным. Какие у вас отношения?
— А мы с ними очень мало встречались, с этими ребятами. Если говорить про «ФГУП ЛУЧ», то я там большую часть времени провожу или один, или вот с двумя такими странными пьянчужками. То есть большую часть каста я вообще не встречал или видел всего лишь один раз.
Для меня всегда все актёры делятся на два типа. Есть ребята, с которыми я много шучу. А есть ребята, с которыми я мало шучу. Или шучу не очень много. И не знаю, кто из них лучше — непонятно. Потому что много шутить тоже надоедает иногда. Может быть, надо переходить на молчание. Приезжать на площадку и просто молчать. Провести эксперимент: в ближайшее время, куда бы я ни приходил работать, я просто буду сидеть и молчать. То есть не специально всё время молчать, а просто не инициировать никаких разговоров. Сидеть и слушать. Если что-то спросят, ответить. Но так, чтобы не провоцировать на новые вопросы. Что из этого получится – интересно. Может быть, надо попробовать?