Олегу Савостюку всего 23 года, но он уже успел поработать с топовыми авторскими режиссерами: например, Борисом Хлебниковым или Натальей Мещаниновой. Олег снялся в больших проектах: «Алиса в стране чудес», и ожидаемом сериале «Тайный город». Специально для GALA поговорили с актером про влияние его деда – народного художника СССР и России, про самые жесткие выходки в школе, и как ему не давали играть в переходах на гитаре. А еще обсудили, чему он научился у тех, с кем уже успел поработать: Юры Борисова, Даниила Воробьева и Сергея Безрукова.
— Как у тебя дела? Где снимаешься сейчас?
— Все отлично. Сейчас готовлюсь к «Капитанской дочке», это долгий исторический проект на много месяцев. Пока не знаю, что могу сказать про это. В основном снимаем все под Питером.
— Расскажи про процесс подготовки.
— Мы сейчас активно тренируемся, я занимаюсь фехтованием. Потому что у нас будут серьезные сцены, как у Пушкина, собственно верховая езда. И анализ, анализ.
— Не страшно на лошадях кататься?
— У меня был проект про конкур, про то, как прыгают на этих лошадях через барьеры. Я впервые тогда серьезно сел на лошадь. Я насмотрелся, да и сам нападался немного, поэтому страх сам себя изжил.
— Ты часто в интервью упоминаешь дедушку, народного художника СССР и России, рассказываешь про его достижения и регалии. А каким он был человеком, как он повлиял на тебя?
— Крутой вопрос, спасибо тебе. Мы с ним виделись в основном летом в деревне, он приезжал на несколько месяцев: приезжал в июле и оставался до глубокой осени, – а мы уезжал в школу уже. Конечно, мы встречались на семейных праздниках, но не так часто. Я, наверное, только в последние годы его жизни начал углубляться в то, какой он человек. Начал понимать, что там кладезь всего, бездонная чаша, из которой можно брать, брать, брать. А он всегда очень любил это отдавать: знания, истории, просто нечеловеческого объема. Иногда смотришь на человека, слушаешь его, а он уже как будто неземными категориями мыслит. У нас были разговоры, которые меня переворачивали, в которых я утопал.
— Его картины есть и в Третьяковке, и в Русском музее. А какие у тебя любимые его работы?
— Любимая работа находится в мастерской, в которой я живу – «Цезарь в октябре». Она у меня на заставке в телеграм-канале стоит. У нас был кот Цезарь, который прожил со мной 21 год. Его взяли, когда мне был год, мы с ним всю жизнь прошли. И там прекрасная такая картина, где он на синем фоне с падающими осенними листиками и с его характерным видом сидения и взглядом. Он тоже очень дружил с дедушкой. У них какая-то особая связь была.
— Ты живешь у него в мастерской. А можешь описать, как это выглядит вообще? У меня всплывает ассоциация с фильмами про художников, где везде холсты, краски и прочее.
— Все так и есть. Это такая деревянная двухэтажная небольшая мастерская. Холсты, краски. Я тут как-то обустроился, микробыт. Но в целом я ничего не трогаю. Здесь большая часть его работ, а я среди них существую. Я думаю, что у нас так общение продолжается с ним. Тут еще несколько его портретов, напротив стола один, я сейчас на него смотрю. Сидит и слушает, что я говорю. Мне кажется, ему уже надоело это (смеется).
— Когда ты живешь в таком месте, это тебя постоянно вдохновляет? Ты ощущаешь эту творческую энергию?
— Конечно! Почему я здесь живу – мне кажется, что это место, которое дышит, у него есть пульс, свой ритм, душа. Это место не должно одиночествовать. Было бы не по себе, если бы оно пустовало. У меня тут нестандартное самоощущение. Прихожу и думаю, что хочется творчеством заниматься.
— У тебя три старшие сестры. Какие у вас взаимоотношения? Они для тебя как старшие подруги или как вторые родители?
— Как старшие подруги. Никогда не чувствовал, что они вторые родители, потому что с родителями все в порядке, слава богу, никогда не теряли связь. Сестры могли расслабиться, не должны были они напрягаться и делать из себя вторых родителей. Может они когда-то играли в это, когда родители уезжали, я оставался с ними: «Вот, ты должен слушаться» (смеется). Честно говоря, я даже не помню такого. Всегда были взаимоотношения братско-сестринские.
— А насколько близкие у вас отношения? Например, тебе в юности девочка понравилась, ты скорее сестрам это расскажешь или родителям? Или такие вещи только друзьям мог сказать?
— В разные периоды жизни было по-разному. Когда-то я был абсолютно сестринским братом, рассказывал все только им. Но у нас еще и разница в возрасте же по-другому ощущалась: 15, 10 лет и 4 года. С каждой по-разному общался. Старшие сестры субкультуры меняли раз в месяц, были разными людьми. С Лелей, например, которая младшая, все детство бок о бок. У старших уже была своя жизнь: с парнями встречались, куда-то ездили, учились в институтах. А мы, мелкие, что-то бегали, в школу ходили. Самое главное, что никогда у нас с ними не было никаких ям. Мы вчетвером никогда не переставали общаться.
— Когда растешь с тремя сестрами, как будто лучше понимаешь женщин. Это так?
— Знаешь, я раньше думал, что прекрасно понимаю девушек, женщин, потому что у меня есть три сестры. Когда стал постарше, то понял, что понять их невозможно. Сколько бы ни было у тебя сестер, подруг – их невозможно понять. В каких-то аспектах это совершенно другие планеты. Они друг с другом-то часто путаются, с нами-то… Я отпустил эту ситуацию (смеется).
— Читал, что ты был проблемным школьником. А в чем это заключалось: хулиганил, прогуливал уроки, не делал домашку?
— Да, всё это: я прогуливал школу довольно много. В девятом классе вдруг понял, что я больше месяцев не посещал школу, чем посещал. Когда посещал школу, я что-то творил: мы там парты выбрасывали из окон. Какая-то бредятина. Я потерял внутри себя какой-то авторитет этого учреждения. Мне казалось, что в школе можно проводить время так, как ты хочешь его проводить. А если не давали так проводить, я просто туда не ходил. Не могу сказать, что меня прямо выгнали из школы, просто мне там сказали, что меня не возьмут в десятый класс. Дальше случился киноколледж.
— Что родители сказали? Для многих очень важно дать детям образование: 11-й класс, вуз и так далее.
— Да нет, ты знаешь, у нас так в семье сложилось, что в принципе никто не заканчивал обычную общеобразовательную школу. Конечно, моим родителям было очень важно, чтобы я получил образование. Вот если бы я не поступил в колледж – это была бы трагедия конечно. Конечно, они были расстроены, но я думаю, что они прекрасно понимали, что со мной происходит, из-за чего это бунтарство, из-за чего эти промежутки в обучении происходили. Они довольно демократичные люди, они художники, они чувствуют желание свободы больше, чем я. Поэтому, мне кажется, они всё не знали конкретно, но чувствовали.
— Ты примерно в это время играл на гитаре в переходах. Обычно все подобные места для уличных музыкантов крышуют, и просто так нельзя туда встать. Как ты там играл, с кем договаривался?
— Знаешь, я играл в переходе недалеко от дома. И где-то через месяца два я понял всё-таки, что он безлюдный. Потому что видел много музыкантов, например, на переходе на метро «Тульская». Там такой длинный переход через «Варшавку». Я приехал туда рано утром, пока никого не было, встал и играл, наверное, не больше часа. Это ещё такая кинематографичная история. Пришёл довольно большой дядька, он сначала постоял, дослушал, пока я доиграю песню. Слушал очень вдумчиво. А потом подошёл и сказал: «Ты чей?». Я говорю: «Я мамин, папин». Он говорит: «Здесь нет таких». Я говорю: «Ну, как нет? У нас свободная страна», — и начал ему там что-то задвигать, что я могу играть, где хочу. Мне хватило двух подзатыльников. Он еще пытался вырвать у меня гитару. Он сказал: «Ты где-то ещё играешь?». Я говорю: «Ну, там да». Он говорит: «Там и играй» Я говорю: «Я в принципе понял». И больше я не играл (смеется).
— А за тот период твоей юности какая была самая жесткая история?
— Много было. Просто когда закончил заниматься футболом, английским, я вышел на улицу и понял, что существует уличная жизнь. И я в ней просто утонул. У меня сразу появилась куча друзей. Мне было тогда лет 12. У нас была большая компания, к которой могли пристать только старшаки, но мы их тоже особо не боялись, потому что кто-то там брат чей-то, кто-то друг чей-то, и в общем, нас не трогали. Мы дрались за школами, на стадионе. Но не супер криминально. Так, по-пацански. У нас были понятия, что это наш район, если кто-то пришёл сюда, он должен понести ответственность и должен чётко понимать и знать, зачем он пришёл на этот район, иначе будут проблемы. Я не могу тебе рассказать конкретные истории, потому что я там был не один. И у некоторых людей просто не могу спросить разрешения, хотели бы они, чтобы я это говорил. Были какие-то вещи, выходящие из ряда вон, но все, кто должны были, в том числе я, за них понесли наказание. Поэтому мы в этом смысле чисты.
А в школе, я помню, во втором или в третьем классе одноклассник принес петарды. И мы с пацанами, естественно, пошли в туалет и бросили одну петарду в унитаз. Это был, кстати, первый и последний раз, когда я увидел, как унитаза не стало. Он так эпично раскололся. Причём мы бросили сразу два «Корсара», один в бачок, а второй просто в унитаз. И он так разлетелся! Хорошо, что никого не убило, потому что там столько осколков было...
Нас вывели в коридор, поставили всех в шеренгу, завуч спросил «Кто?». А нас там было трое. Эти двое, и ещё почему-то несколько человек, которые даже не принимали в этом участие, показали на меня. Я помню, что даже не смог ничего сказать, потому что это чувство несправедливости просто лишило меня дара речи, как-то сковало физически. Мне оставалось только кивать в разные стороны. И потом меня ещё несколько месяцев классная руководительница называла «туалетный утёнок». Эти ребята так и не признались. Знаешь, это такой этап взросления был. Я почувствовал, что вдруг почему-то остался один, хотя нам всем вместе было так весело. Но вот так раз — и всё, закончилось очень быстро.
— Такая вот школа жизни.
— Такой и будет заголовок (смеется).
— В 2023 году с тобой вышло два проекта: «Снегирь» Хлебникова и «Один маленький ночной секрет» Мещаниновой. Чем отличаются съемки в подобных авторских картинах от больших продюсерских?
— По атмосфере вообще всем, вот прямо всем. Потому что когда я попал на площадку к Хлебникову, мне показалось, что они все родственники. То есть у меня такая же атмосфера в семье, когда мы все собираемся во время какого-то праздника. Куча народу, и мы просто как-то сосуществуем, радуемся каждой секунде пребывания вместе. На площадке работала Лёля Хлебникова, сестра, она художник, Макар (сын Бориса Хлебникова, актер). Просто думал, что остальные тоже родственники, но я их не знаю. Я только через несколько дней спросил у Макара: «А это все родственники?» – он говорит, что нет, конечно, это просто Борины друзья. Просто все киношники, и каждый человек настолько на своем месте, что это живой организм, который создал Боря. Бывают организмы, которые болеют. А бывают, которые просто в каком-то дзен-буддизме находятся, вот это как раз они. И эти люди меня вдохновляли каждый день. Я на самом деле практически до конца съёмок, только на третий месяц почувствовал, что они правда мне не врут и считают меня частью команды, частью корабля.
Была еще история, которой я был удивлен. Тогда мы снимали сложную сцену про смерть. В этот день на площадке стало тихо. Никто не смеётся, просто как-то организм затих. И я понимаю, что со мной пытаются не разговаривать, я понимаю, что мне пытаются не смотреть в глаза. Сняли сцену, только Боря сказал «стоп» – и все так выдохнули. Сразу засмеялись, опять пошла жизнь, эта бесконечная любовь. И я понял, что меня готовили к этой сцене просто как молодого артиста. Вся команда, вся съемочная группа меня готовила к этому. Меня очень плавно подводили. Ой, я был так удивлён.
И потом сразу после «Снегиря» я попал к Наташе. И у нее было то же самое, потому что многие люди с Бориной площадки работали там. В принципе они как тандем, вместе создают своё искусство, своё творчество. И это были две площадки за всю мою жизнь, где за весь съёмочный процесс никто ни разу не повысил друг на друга голос. Даже не то чтобы не крикнул, никто даже в негативном ключе друг к другу ни разу не обратился. Я вот этому был удивлён отдельно. На самом деле до сих пор сложно работать на других площадках, где, к сожалению, находятся люди, которые не в процессе, не дышат этим и которым по барабану. Всегда больно, когда делаешь что-то, чем ты загорелся, и видишь перед собой человека с абсолютно пустыми глазами, которому всё это в принципе не нужно. Я пытаюсь не обращаться к тому опыту, потому что это правда приносит какую-то боль. Но всё равно меня сознание туда откидывает.
— Ты скучаешь по этому?
— Да, я очень скучаю. Бывает прям на душе тяжело, когда случаются проекты, которые, к сожалению, ты понимаешь, что на бумаге было одно, а теперь делают другое. И остаётся только лишь пытаться как-то спорить, а эти споры… Просто есть продюсерское кино: «Продюсер сказал, и всё». И от этого немножко опускаются руки. Ну, остаётся заниматься делом. Дальше, может быть, появится какой-то выбор: будет больше таких площадок, таких мастеров, как Боря и Наташа. Эта тенденция есть. Сейчас растёт, мне кажется, какое-то поколение режиссёров и продюсеров, которые попали в хорошие руки, Боря с Наташей сейчас берут на обучение людей. И есть другие прекрасные режиссёры. Вот у Димы Литвиненко я снимался в «Дайте шоу», и у нас там была похожая атмосфера. Там была атмосфера творчества. Потому что Дима сам по себе очень творчески прорывной, у него бесконечный запал энергии. И на площадке это чувствуется, что он главный, и с ним можно заниматься творчеством. Так произошло, что на «Дайте шоу» у нас было что-то похожее. Мало режиссёров, которые могут себе это позволить и которые хотят себе это позволить, к сожалению. Но я уверен, их будет становиться всё больше.
— Степан Девонин нам рассказывал, что для съемок в «Одном маленьком ночном секрете» набирал вес до 120 кг. А ты хотел бы ради роли пойти на подобные физические изменения: похудеть, набрать вес, побриться налысо?
— Слушай, я мечтаю побриться налысо уже, наверное, года два. Так вышло, что я последний раз был в парикмахерской года три назад наверное. Постоянно стригусь на площадке. Я уже давным-давно не могу на голове сделать то, что я хотел бы. И я надеюсь, что после этого исторического проекта что-нибудь такое подберётся, где я мог бы, например, налысо подстричься – это было бы моё счастье. Конечно, хочется экспериментировать.
В 90% случаев есть очень мало времени на подготовку, чтобы, например: «Давай ты сейчас наберёшь 30 кг и потом переведёшь их в мышцы, вот такой будет характер у персонажа». Или, наоборот, похудеешь до истощения. На это же нужно довольно большое количество времени, хотя бы там 2-3 месяца. У нас сейчас немножко конвейерная история, где просто не получится это сделать, не хватит времени. Мне очень хочется экспериментировать, хочется как-то меняться, работать с телом, с пластикой, с гримом. Но всё будет, я уверен, что-то такое придёт. Вот Даня Воробьёв, например, особо не спрашивает, он решил для себя, что хочет меняться кардинально, так и делает. У него есть свой штат пластических гримёров, он знает своё тело, знает, сколько ему времени надо на это.
— Ты снимался в сериале «Урок» с Юрой Борисовым и Даниилом Воробьевым. Как тебе работа с ними, как они тебе в личном общении?
— У них параллельно разный подход к профессии. И в итоге счастьем было наблюдать, как они существуют каждый по-своему. Юра – рэпер-раздолбай, такой рок-н-рольщик, и Даня – вечно собранный, культурный, интеллигентный. И они в принципе вот так же и подходят к ролям. Юра через какой-то свой православный рок-н-ролл просто врывается и разносит, ничего после него не остаётся. Он так просто заполняет пространство собой. Просто любо-дорого. И Даня, который досконально, просто каждую букву прорисовывает в своих ролях. Он приезжает на площадку лысый и говорит: «Мы братья, чем мы можем быть похожи? Вот я буду лысым как Юра, и у меня ещё будут виниры. Я сделал их на заказ, но только на верхний мост, потому что на второй моему персонажу денег бы не хватило. И он вот так будет существовать». И я такой «Вау!». Когда у нас были сцены в классе и Даня входил в роли учителя, хотелось физически встать по старой памяти, пока он скажет: «Всё, дети, садитесь». Я почувствовал какую-то магию от него. Почувствовал от него воздействие не на одного партнёра, а на всех.
А Юра – это вездеход. Я не знаю, откуда у него столько физической энергии, потому что он везде: он с нами, в процессе, в роли, не в роли. И, конечно, это человек, который влюбляет в себя моментально. Знаешь, я раньше думал, что у Юрца такой образ «нашего парня», он как бы везде немножечко играет «своего». Оказалось, что он просто такой человек на самом деле. И это вот самое, наверное, ценное, чему он мог нас научить. А он нас многому научил. Он с нами провёл очень много времени, и с каждым построил свой мир. Даже не диалог. И мы в этом мирке летали, вдруг случилась какая-то такая дружба, которой мы не ожидали. Это было круто. Я счастлив, что у меня это было.
— У меня через неделю будет интервью с Даниилом Воробьевым. Ты как человек, который с ним работал, что хотел бы у него спросить?
— Ой, круто! Слушай, передавай привет Даньке. Знаешь, что я бы у него хотел спросить: вот с его каким-то нереальным опытом и в России, и за рубежом, с его подходом, который мне очень нравится и к которому я стремлюсь, вот если бы Даня стал главным человеком по кинопроизводству в России, какие бы первые три фильма он снял, на какую тематику, что бы там происходило? И в какую сторону он хотел бы двигать наше кинопроизводство? Что бы он поменял?
— А тогда давай тебе сразу этот же вопрос. Что бы ты поменял в нашем кинопроизводстве, исходя из того твоего опыта?
— Во-первых, постарался бы исключить людей, которые занимаются этим только ради денег, включая всех, продюсеров тоже. Я бы попытался всё-таки договариваться с неизвестными, немедийными, а просто с разными артистами. Не с теми, которые обязательно принесут денег, что бы ни происходило, а просто с классными артистами. И пошёл бы в сторону интернационального кино, чтобы мы имели возможность снимать, например, на роли немцев – реальных немцев, на роли французов – реальных французов, китайцев – реальных китайцев. Но с этим у нас сейчас проблем нет. И ещё вот третье, у нас каждый год из всех театральных институтов, там только по Москве и Питеру, по-моему, выпускается около четырёх-пяти тысяч артистов. Я бы всё-таки расширил, может быть, штат кастинг-директоров, агентов, скаутов.
Всё-таки мне кажется, сейчас есть тенденция на новые лица, и я думаю, что очень популярных артистов не надо использовать везде. Так сердце радуется, когда появляются какие-то самородки вдруг из ниоткуда. И ещё, конечно, я бы больше времени, больше денег и больше профессиональных людей направлял в сторону художественного кино. В сторону режиссёров, которые снимают за свои деньги на коленке. Чтобы у них были ресурсы и возможности. Но, конечно, не заваливать их деньгами, потому что если молодого режиссёра завалить деньгами, то, скорее всего, он сойдёт с ума. Но просто дать им необходимый ресурс для того, чтобы они смогли написать хороший сценарий и снять этот фильм так, как они его задумали.
— Насколько много людей в кино, которые только ради денег? Половина, треть?
— Нет, я всё-таки верю в наше кино и думаю, что это не половина и не треть. Знаешь, может быть, 20–25% таких людей я наблюдал. Я прекрасно понимаю, что надо зарабатывать деньги, я прекрасно понимаю, что есть механизмы, и многого я не понимаю. Но тоже надо самому становиться сильнее, сильнее этих людей, потому что у всех разные ситуации. Я вот за себя говорю, если чьи-то пустые глаза могут сбить тебя с твоего дела, то грош тебе цена, получается. Это, наверное, вообще ко всему относится. Поэтому я, кстати, после нашего разговора пересмотрю свое мнение на этот вопрос.
— Еще хочу поговорить про фильм «Мон», который вы снимали в Казани. Дата выхода на 2026-й запланирована?
— Да, надеемся. Мы его уже озвучили. Идёт постпродакшн, и я думаю, что весной он будет готов. С «Моном» у нас всё прошло вообще гладко. Соня Чигирова, наш режиссёр-дебютантка, прекрасно всё сделала, очень профессионально, и мы даже не ожидали, что это будет всё так быстро, классно, точно.
— А каково тебе сниматься в довольном небольшом фильме дебютантки после того, как ты снимался в огромных проектах вроде «Алисы в стране чудес»?
— Да собственно так же. Это моя работа. И зачастую в дебютных фильмах затрагиваются такие вещи, которых нет в каких-то блокбастерах и в сказках. Часто в дебютных проектах приходится намного глубже и вкрадчивее погружаться в историю. И, например, «Мон» довольно глубокий фильм с точки зрения философии, с точки зрения этнической составляющей было очень интересно и местами тяжело, и надо было это всё проживать.
— Ты знаешь, что такое «мон»?
— Да, «мон» в татарской культуре это мелодия. Но вот недавно мне сказали, что это еще состояние души. То есть это такое максимально татарское состояние души. Мон – это когда мне по-татарски хорошо.
— У вас очень много съемок в деревне было?
— Да, мы весь фильм сняли в деревне. Еще было несколько смен в Питере. Но 95% мы сняли неподалёку от деревни Атабаево под Казанью. Мы так погрузились в этническую историю и прекрасно жили там полтора месяца.
— Полтора месяца в деревне освежает?
— Очень освежает, очень приземляет. И вообще, я ж сам деревенский человек. Я родился-то в Москве, но душой я из деревни, как-то так чувствую. Всё это было прям моё. Какая-то деревенская простая жизнь, в которой нет ничего лишнего. И спокойствие. Вот возникает какой-то мон.
— Почему ты согласился на этот проект? Как думаешь, это связано с тем, что тебя тянет к авторским проектам?
— Да, конечно, я в этом уверен. Я очень люблю авторское кино. К счастью, у нас дебюты в основном – это авторский взгляд. Важно то, что есть внутреннее высказывание, внутреннее ощущение. Вот это ценно. Конечно, важно, что почувствует зритель, почувствует ли то же самое, что я чувствовал. Может быть, прозвучит не очень, но все-таки это для меня немного второстепенно, потому что я уже прожил этот процесс. А самое главное для меня – процесс. Я очень кайфую от него. Когда удаётся поучаствовать в таких вот проектах, я очень рад.
— Ты тот актер, которому важнее процесс, а какой выйдет фильм – второстепенно?
— Ну да. Есть, конечно, картины, которые я очень жду просто потому, что они меня до сих пор не отпускают. Какие-то вещи, которые мне очень интересны с технологической точки зрения, как это получится. Например, «Красный призрак 1812». Я завтра поеду озвучивать его, и у меня душа возбуждена. Я очень жду его, потому что мы меняли какие-то сценарные вещи по ходу действия, потому что организм живой. И очень классно, когда это происходит, когда правда кино живёт, что-то меняется, что-то уходит, что-то новое приходит. И в таком быстром темпе не всегда удаётся уловить, что же поменялось. Вот с этой точки зрения я очень жду «Красный призрак 1812», потому что мне очень-очень понравился этот процесс, и он был настолько быстрый, концентрированный, и потеряли мы там все: капельку здоровья, и физического, и эмоционального. Очень интересно, к чему это всё в итоге привело.
— Что имеешь в виду, когда говоришь, что потерял здоровье? Очень сложные съемки были?
— Да, были довольно физически изматывающие съёмки. Мы снимали в лесах в основном всё. Было чертовски холодно. Мы приезжали на площадку к пяти утра, потому что световой день короткий, надо много снять, много успеть, технологически это всё сложно. И сцены очень объемные и актерски требующие. То есть проходных сцен практически нет. И не такой большой бюджет, чтобы в смену снимать одну сцену. Нет, мы снимали по три-четыре сцены в день, довольно большие, и правда сложные. И мы прямо с одышкой это всё вынесли, но это было по-пацански крутое путешествие.
Не буду я лукавить, это было физически сложно. Я просто ещё мороз не переношу. А у меня были сцены, где я голый хожу по лесу. Я там первую половину фильма в принципе голый практически. Как там ни пытались греть, конечно, это всё мёртвому припарка. В общем, много всего было. Я его правду очень жду и очень люблю.
— Это экшен-приключение, там, наверное, у тебя много боевых сцен было. Это тоже вызывало сложности?
— Да, это будет такой истерн (жанр приключенческих фильмов, названный так по аналогии с вестерном. – GALA). Это чуть-чуть жанровый фильм, такой тарантиновский, там крутые повороты. У Андрюхи Богатырёва (режиссер проекта. – GALA) своё видение кино, у него есть свой почерк. То, что я видел на плейбэке, мне безумно понравилось.
Было много сцен-сражений, это Русско-французская война: на саблях, и на мушкетах, из чего я там только не стрелял. Были просто опасные элементы. В какой-то момент я понял, что сейчас мы правда можем покалечиться. Страховочки-то нет в каких-то местах. Я сейчас боюсь наговорить на кого-то из производства. Нет, всё было отлично проработано, всё было отлично сделано. Просто, правда, бывали там моменты, когда ты не знаешь, как, например, себя поведёт лошадь. Но бог кино сделал так, чтобы никто не травмировался.
— А есть какой-то самый сложный или самый яркий момент со съемок?
— Наверное, самое яркое воспоминание – это когда у нас была сцена в проруби. Я полдня провёл в проруби. В -30... Естественно, у меня был специальный водолазный гидрокостюм, но мы окунались с головой, и так на протяжении нескольких часов. После этого мы просто доползли до бани, и это был тот самый мон, который я испытал в парилке. Вот это я никогда не забуду.
— Там же еще Никита Кологривый снимался. Про него очень разное говорят: кто-то хвалит, кто-то ругает. Как тебе работа с ним?
— Прекрасно. У нас Никитос снимался одну смену. Я неожиданно для себя вдруг открыл, что это просто эталон поведения на площадке. Да, это действительно так. Он в прекрасном настроении, он со всеми разговаривает, шутит, отлично знает текст, он понимает всё, сам подгоняет мизансцены, помогает всем, со всеми фотографируется, и вообще прекрасный человек. И мне прямо было отрадно наблюдать, что он такой вот рубаха-парень.
— Как ты относишься к мюзиклам? Как зрителя и как актера они тебя привлекают?
— Не мой жанр. Но есть, конечно, вещи, которые меня вдохновляют: «Ла-Ла Ленд» – это показатель, естественно. «Вестсайдская история», «Чарли и шоколадная фабрика» – тоже. Вот это такое художественное кино, которое переплетается с мюзиклом, и ты понимаешь, что без музыки там нельзя.
— В «Алисе» использовали стихи Владимира Высоцкого. Ты знаком с его творчеством, что он для тебя значит?
— Для меня Высоцкий довольно много значит, потому что меня папа с ним познакомил с детства, и вот, собственно, пластинку, радиоспектакль по «Алисе в стране чудес», я слышал и в детстве.
— Ты до фильма был знаком с этой пластинкой?
— Да, конечно. Я был довольно давно уже с ней знаком. И для меня это было очень ответственно прежде всего перед папой наверное. Но ему очень понравился фильм. И я был глубоко рад.
— «Алису» немало критиковали, оценка 6,3 на «Кинопоиске». Тебя задевает, когда критикуют проект, где ты снимался?
— Нет, меня не задевает на самом-то деле. Это я не только про «Алису», а вообще про многие фильмы, с какими-то вещами я и сам согласен. Есть вещи, с которыми я не согласен. Я просто прекрасно понимаю, что есть люди, которые не понимают, как работает кино. И для них первичное ощущение важнее. Они чувствуют свой гражданский долг в том, чтобы изложить свою позицию. Но я приверженец позиции, что если фильм вызвал какое-то ощущение: плохое или хорошее, – то это уже победа.
Мне кажется, не надо открещиваться от общего мнения, надо его просто принять к сведению, работать дальше уже с этим и не допускать тех ошибок, которые очевидны. Это тоже процесс. Интересно наблюдать за жизнью фильма после его выхода.
— Для тебя лучше, если фильм все обсуждают, но ругают, чем у фильма высокие оценки, но его посмотрели 1000 человек по всей стране?
— Конечно, мне хочется, чтобы было больше мнений, и чтобы они были разные. Вот тогда это что-то стоящее. Потому что сколько людей, столько и мнений. А если мнений нет, значит, и люди к этому не подключились.
— Как ты относишься к негативным комментариям? Читаешь их или специально игнорируешь?
— Я специально не пытаюсь читать, только если случайно натыкаюсь или мне что-то присылают. Мне всё-таки интереснее в живом диалоге с людьми как-то разобрать, что плохо, что хорошо. Слава богу, такие люди есть, они встречаются, их оценки честны и уместны.
— Известным людям часто достается от аудитории. За «Алису» очень много негатива получила Анна Пересильд. Она даже иронично отвечала на негатив в соцсетях. Как ты считаешь, актер должен быть готов к негативу или к нему невозможно подготовиться?
— Ой, я, честно, не знаю, можно ли к этому подготовиться, но готовым быть надо, конечно. Это же тоже проверка на прочность. Может случиться какой-нибудь провальный проект, и понятное дело, что если ты там главный герой, то, конечно, все будут писать про тебя. Потому что больше не знают, про кого писать. В общем, надо найти в себе такой стержень, чтобы тебя это не сломало и не увело в сторону. Потому что очень просто уйти за зрителем и забыть о том, кто ты такой. А ошибаются все, это нормально.
— Как думаешь, у тебя сейчас есть этот стержень? Ты, условно, готов к такой волне негатива?
— Я думаю, готов. И мне кажется, что пусть лучше эта волна придёт сейчас, чем в какой-то период моей жизни, когда я буду к ней совершенно не готов. И я всё-таки видел примеры людей, таких как Анька Пересильд. Она это всё так выставила круто, мы недавно с ней виделись, она вообще прекрасная, просто расцветающая девушка, за которой очень приятно наблюдать. Вижу, как она это пережила, очень-очень мужественно, и прямо перед ней преклоняюсь. Надеюсь, что я смогу так же.
— Ты с Анной Пересильд после «Алисы» снимался в «Без оглядки» и благотворительном проекте «Безумное чтивопение». За столько времени, что вы работаете вместе, успели подружиться?
— Да, мы с Анькой добрые приятели, вот так я это назову. Мы иногда встречаемся на каких-то мероприятиях, и нам всегда есть о чём поговорить, над чем поржать, что обсудить. Да, мы с Анькой дружим, она классная.
— Наш редактор был на съемках «Тайного города», и ее очень впечатлил масштаб. Насколько это большой проект? Что ты о нём можешь рассказать?
— Да, у нас случился масштабный фэнтези-сериал по серии из пяти книжек Вадима Панова, сценарно боюсь что-то говорить. Но получилась правда глобальная история. Очень много было перипетий на съемках, много чего менялось, но я очень надеюсь, что сложилась целостная история. И для меня тоже довольно важная работа – центральная роль в большом проекте с известными артистами. У нас там кастинг, конечно, серьёзный. Надеюсь, что я держал лицо. Декорации тоже крутые. Красиво и сильно было, прямо интересно.
— К слову про известных артистов, когда ты выбираешь проект, тебе важно, кто будет с тобой играть? Условно, видишь Милоша Биковича, с которым уже работал, и охотнее соглашаешься.
— Мне кажется, очень важно, кто партнёры, потому что есть золотое правило: чем лучше играет партнёр, тем лучше играешь ты. И когда я узнал кастинг в «Тайном городе», я, конечно, был очень рад, потому что это большие артисты с огромным опытом.
— А у тебя есть твой самый любимый партнер? Или с кем комфортнее в одной сцене играть?
— Я бы хотел ещё когда-нибудь добраться до Тимофея Трибунцева, с которым мы в «Снегире» играли. Что он творит вообще, он включает тебя моментально. Вот была у нас одна сцена у Бори, сначала мы её сняли так, как написано, а потом Боря сказал: «Слушайте, а давайте вы попробуете её сами, просто просуществуйте». А в этой сцене Трибунцев пьяный вусмерть. И он, конечно, меня колол так, что я не могу этого забыть до сих пор. Я просто не мог держаться. Это было настолько смешно. И я вот всё-таки хочу как-то ему отомстить (смеется).
— Я очень надеюсь, что Хлебников снова соберет тебя и Трибунцева, чтобы вы что-то вместе опять сделала.
— Твои слова да богу в уши.
— В трейлере есть эпичный момент, когда твой персонаж прыгает в реку. Это, наверное, делал дублер. А есть какие-то сложные трюки, которые ты делаешь в проекте?
— В «Красном призраке» было больше трюковых историй, которые я сам делал, просто потому, что был стиль съёмки такой: практически всегда видно, ты это или не ты. Но я думаю, что специально обученные дублеры это сделают быстрее, лучше и симпатичнее, чем я, но мне всегда хочется. Я вот очень хотел, например, прыгнуть в Москву-реку, но меня просто не пустили.
— То есть у тебя амбиции Тома Круза? Крутые эпичные трюки делать самому?
— Обязательно. Я вот сейчас мечтаю какого-нибудь мотоциклиста сыграть и просто ездить на мотоцикле весь фильм.
— А если в прошлое вернуться, ты бы сам попросился прыгать в Москву-реку?
— Да, я бы попросил, чтобы я сам прыгал в Москву-реку, но чтобы снимали так, чтобы видно было, что это именно я делаю трюк, потому что только тогда это имело бы смысл.
— А из новых партнеров на «Тайном городе» с кем еще не работал, кто тебя впечатлил?
— Меня впечатлил Денис Шведов. Очень было приятно с ним работать. Я думал, что он такой хмурый дядька, но на самом деле он вообще прекрасный человек. Меня впечатлила Юлия Пересильд. Мы с ней в кадре ещё не пересекались. Маша Андреева прекрасная, мы с ней много времени провели. С Милошем мы работали, в новой роли в блокбастере с ним побывали: стреляли, бегали. С Сергеем Шакуровым – это вообще мастодонт. Мне было очень интересно и приятно наблюдать за тем, как он работает. С Алексеем Гуськовым тоже. Я сначала подумал, что он такой серьёзный человек, когда-то курсы набирал в МХТ, понимаешь? А оказалось, он прекрасный, душевный дядька. Пашка Чинарев, мы с ним тоже познакомились и как-то сразу подружились. Много с кем мне было прямо интересно, комфортно работать.
— Ты упоминал, что хочешь весь фильм на мотоцикле кататься. В нескольких интервью читал, что ты хотел пойти учиться на права. Как обстоят дела с этим?
— Слушай, у меня есть мотоцикл – это электробайк. И на него нужны права категории «M». То есть когда получаешь права категории «B» на обычный автомобиль, «M» тебе автоматически выдаётся. И у меня, собственно, есть права категории «M», и я могу на этом мотоцикле свободно передвигаться. Но, конечно, я хочу пойти на категорию «А», отучиться на настоящем ДВС-мотоцикле (двигатель внутреннего сгорания. – GALA), чтобы иметь полный широкий профиль в этом смысле. Да, мне хочется на разных мотоциклах ездить. И я прямо сейчас жду, когда уже потеплеет, ещё несколько месяцев надо потерпеть. Я уже не могу.
— А что тебя вот заряжает в мотоциклах? Чем они тебе нравятся?
— По сравнению с машиной, например, я понимаю, что под вечер в машине начинаю уже отключаться от процесса. А когда ты едешь на мотоцикле, у тебя возникает стопроцентная включенность. Ты чувствуешь запахи, температуру, каждый камень, который есть на дороге. Ты чувствуешь каждую ямку, у тебя нет подогрева пятой точки, понимаешь? И пустая дорога, скорость, конечно, это незабываемая вещь. Это абсолютное чувство свободы, полёта.
— А вот вы с Денисом Шведовым не обсуждали мотоциклы? Просто он нам рассказывал, что тоже суперфанат, гоняет и по России, и по Европе. Вы не катались вместе?
— На те смены, которые где мы с ним были вместе, один раз получилось, что я приехал на мотоцикле, а он на машине, а остальные разы он приезжал на мотоцикле, а я приезжал на машине. Мы с ним обсуждали, конечно, мотоциклы, и он сказал: «Ну вот, наиграешься, будет у тебя нормальный мотоцикл, тогда будем разговаривать». Но я не комплексую в этом смысле, мне очень нравится мой транспорт. Поэтому я уверен, встретимся с ним на открытии сезона, например, в Москве. И вот там я ему покажу, что такое электромотоцикл.
— Тебе не страшно на мотоцикле? Все-таки опасный транспорт.
— Конечно страшно. Мне до сих пор каждый раз страшно, когда я выезжаю на мотоцикле. Это всё-таки только мой второй сезон. Но опять же – это внимание и включение. Если ты включён и если ты не валяешь дурака, если ты лишний раз не передавливаешь газ, то всё будет нормально. Надо к этому подходить с головой и не забываться за рулём.
— Ты работал с Сергеем Безруковым в его спектакле. Большинство знают его как актера, как он тебе в качестве режиссера?
— Слушай, он всеобъемлющий. Я очень ценю режиссёров, у которых есть минимальное актёрское образование или хотя бы просто понятие, что такое актёрское мастерство. И я просто обожаю режиссёров, которые сами актёры. Потому что они, прежде всего, понимают, что такое актёрский организм и как нужно подходить к тому или иному моменту, как, что показать, как не обидеть, как не оскорбить. А репетиционный процесс — это такой выносящий, эмоциональный период, в который артисты очень оголены. И если режиссёр не понимает, что такое актёрская профессия, если он думает только лишь о своём, о режиссуре: «что это будет так, а ты пойди туда, а зачем – объяснять не буду, сам оправдай как-нибудь», – это всё, это, конечно, тяжело. А когда режиссёр чётко понимает, чётко может объяснить по-актёрски задачу – это вот самое классное. Мы довольно быстро поставили этот огромный спектакль, просто благодаря тому, что Сергей Витальевич прекрасно объясняет и отлично может показать на примере, как он хочет, чтобы это выглядело. И остаётся только с него снимать и дальше переводить это в свою органику, в своего персонажа.
— Ты в театре играл относительно недавно в «Капитанской дочке» у Безрукова. Сейчас сериал снимаете по этому же произведению. Тебе в этом проекте помог театральный опыт?
— Конечно помог. У меня уже есть наработки Гринева, я знаю большую часть текста. Я в принципе уже довольно давно плаваю в этом материале, поэтому, конечно, мне это помогает безусловно.
— На что ты потратил свой первый большой гонорар, который получил в кино?
— У меня не было такого. Этот гонорар постепенно выплачивался. И я просто на него жил в течение съёмок и последующее какое-то количество времени. По-моему, ничего такого я особенного не приобретал. Просто это была возможность финансовой независимости. Меня это очень радовало.
— А был момент, когда пришел в кино гонорар другого уровня, к которому еще не привык, когда реагируешь «О, такие деньги можно заработать?».
— Нет, такого не было. Это же всё постепенно происходит. То есть от количества и от качества проектов возникает цена. И то, к чему мы пришли, это закономерная история, благодаря количеству и качеству проектов.
— А у тебя есть какая-то большая материальная цель? Может, спортивный мотоцикл или дом на берегу моря.
— Нет такого финансового флажка, до которого нужно добраться. Сейчас ещё такое нестабильное и непонятное время. И я стараюсь деньги всё-таки откладывать. На что, я пока сам не знаю. Но пусть лучше они где-то будут, чем я их просто растрачу на какие-то мелочи. И в актёрской профессия ты очень быстро можешь остаться без работы, причём без причины. Просто вот так, ничего особо не сделав плохого или хорошего. Поэтому я стараюсь деньги откладывать, чтобы я мог, например, в случае чего устроиться на какую-нибудь другую работу. Чтобы была какая-то подушка.
— На какую работу, например?
— Я думаю, что пошёл бы в кино работать. Сначала рабочим на площадке, потом в администрацию, и так по ступенькам. Я думаю, что я на площадке работал бы.
— Вы с твоей девушкой, конечно, еще молодые, но не думаете ли о свадьбе? Недавно говорил с Тимофеем Кочневым, он рассказывал, как осознал готовность жениться в своем раннем возрасте. Ты такого еще не чувствуешь?
— Да мы как-то не спешим.
— То есть там разговоров ещё таких нет?
— Нет, они есть, просто не в принудительном режиме.
— Вот вы два актера. И по работе у вас сцены с поцелуями, возможно, постельные сцены. Вы не ревнуете друг друга в эти моменты?
— Мы всё-таки люди, и, конечно, возникают какие-то разные ощущения, но актеры зачастую люди как бы не очень нормальные. Поэтому мы можем с этим сжиться и свыкнуться, просто понимая и принимая эту профессию. Иначе было бы странно.
— Ты говоришь «свыкнуться» – но изначально есть ревность?
— Конечно, сначала возникает «как это мою девушку кто-то целует?», – а потом я просто чувствую, что вот в этой работе по-другому не может быть. Как бы да, я с этим согласен, как у персонажа, это по-другому быть не может.
— Это конкретный случай или просто пример?
— Да нет, было. Было и будет, но к этому надо относиться проще, мне кажется.
— Часто в некоторых парах договариваются, что поцелуи можно, а постельные сцены нельзя, например. У вас есть что-то подобное?
— Такого пока ещё не было, но я думаю, что, конечно, мы друг у друга должны интересоваться. Вообще, в принципе я соглашусь на какую-то постельную историю только если она просто необходима. А если её может не быть, то я настою на том, чтобы её не было. Потому что это всё-таки одна из самых противоестественных вещей, вызывающих зачастую самое большое количество дискомфорта. И если можно её избежать, то надо её избегать.
— Вы уже семь лет в отношениях, это очень круто! Как преодолеваете конфликты и столько лет остаетесь вместе?
— Очень простой лаконичный ответ – диалогом.
— Как ты пришел к этому?
— Она меня научила. Я чуть-чуть другой человек. Мне легче свои внутренние проблемы переживать внутри себя. А если есть недосказанности и какие-то вещи, то это всё чувствуется, создает тяжесть. Поэтому диалог.
— И напоследок. Какая у тебя самая большая цель, мечта в жизни? В профессии и в личной жизни.
— Хмм, опять же довольно лаконичный будет ответ: быть счастливым человеком. И там, и там заниматься любимым делом и любимыми людьми.
— А быть счастливым в кино – это какие показатели? Это главные роли, это большие фильмы или награды?
— Знаешь, нет точного какого-то критерия, но это, наверное, больше художественное кино, мне кажется.
— Сниматься каждый год в «Снегирях» у Бориса Хлебникова?
— Ну это было бы вообще невероятно, если б было возможно.