Даниил Воробьёв один из самых уникальных российских актеров. Практически к каждой роли у него свой подход: он меняет себя и внутренне, и внешне. Для «Жара» он похудел и перестроил свой образ жизни. Для «Урока» он привнес в персонажа свою личную историю с матерью, поставил себе виниры на верхнюю челюсть и побрился налысо. В эксклюзивном интервью для GALA актер рассказал про подготовку к роли в криминальном сериале «Айда!», почему Даниил живет в отелях, как он справился с кризисом среднего возраста и причем тут Кастанеда, а также обсудили воспитание его дочери Эльзы. Еще Воробьёв поделился, что скоро выйдет его поэтический сборник, по которому актер планирует поставить моноспектакль.
Чем бесят журналисты
— Даниил, у тебя выходит очень много интервью. Какая вещь тебя больше всего бесит в разговорах с журналистами?
— Формальность, очень сильно бесит формальность. Когда журналист заводит тональность формального, быстрого разговора, мы как будто бы находимся в игре, в блице. А ещё очень сильно вымораживает, когда у журналиста суфлёр в ухе. Ты встречал такую штуку? Это ужас, потому что человек задаёт тебе вопрос, ты ему отвечаешь, но он не слушает, смотрит тебе в переносицу, потому что у него центр внимания в ушах. И тогда возникает совсем странный диалог, вернее монолог! Ты посылаешь ответ в пространство, как воздушный поцелуй!
— Когда ты понимаешь, что идёт формальное интервью, блиц, у тебя нет желания перехватить инициативу и вести разговор?
— Забавно, что ты в начале интервью задаешь эти вопросы — это круто! У меня был такой случай, это всегда повод превратить общение в игру, а значит арт! Вот недавно у меня была история с девчонкой, которая записывала подкаст, и это было ее учебное задание. Повеселились!
— Студентка?
— Я не смог перехватить инициативу, например, у Фёдора Сергеевича Бондарчука, потому что там крепко сшитый регламент общения, хотя встречались и живые, драгоценные моменты. Я очень порадовался, когда поговорил с Кареном (автор канала «Макарена (50 вопросов)». — GALA). Мы как-то вроде дежурно начинали, а потом раз — и зашли в интересный и очень открытый диалог.
— Ну ты кайфуешь вообще от процесса интервью, подкаста?
— Да.
— И это видно, как ты делишься своими мыслями, даже если плоский вопрос, ты начинаешь разворачиваться.
— Да, потому что то же самое я делаю в кино по сути дела. Если, например, поверхность не распаковывается, то тогда возникает юмор. То есть это единственный ход — юмор. Ты на юморе можешь долго и весело идти.
— А есть ли вопрос, который ты бы хотел, чтобы тебе задали? Какой он?
— Ну да, возможно. Но это как-то в контексте приходит. Давай, если наш диалог вдруг спровоцирует эту вещь, это и будет ответом.
— Отлично, теперь у нас есть задание на это интервью – узнать, какой вопрос ты хочешь, чтобы тебе задали.
— Где-то он должен проскочить.
Возраст – просто цифра?
— Тебе 44 года, но выглядишь ты намного моложе. Ты много усилий прикладываешь, чтобы так хорошо выглядеть?
— Просто косметология (смеется). Нет, здесь есть один момент. Наверное, это природа, потому что мама, она тоже, несмотря на то, что в возрасте, выглядит очень молодо. А потом это, конечно, вибрации. Недавно я встречался с человеком, который доказал мне эту вещь. Она была учителем Дэвида Линча по ТЭМу, по трансцендентальной медитации. Это не мой метод, но я прикоснулся к ней. Прикинь, ей 78 лет, а она выглядит на 60. И по свежести мысли, и по тому, как она их излагает. Конечно, увлечение медитацией и концентрация на юности, по мысли, по взгляду, по свежести, это все несомненно работает, а еще я стараюсь избегать плохой пищи и плохой интеллектуальной пищи! Я стараюсь (смеется), хотя, конечно, иногда срывает.
— Например?
— Посмотреть какой-то хоррор с рейтингом 3,2 (смеется). Потупить в телефоне. Пойти и посмотреть какие-то новости, публичный скандал, телевизор, как кто-то кого-то спас или погубил, как тают ледники или размножаются рептилии…
— А ты медитируешь?
— Да.
— Я просто читал книгу Линча…
— «Большая рыба»?
— Да. Где он тоже рассказывает про эту медитацию, начал гуглить, и наткнулся на коучей, которые просто берут деньги, чтобы научиться правильно медитировать, потому что бесплатно научиться невозможно, необходимо учиться только у них.
— Я такого и сыграл в «Жить в жизнь», кстати.
— И где ты учился медитации? Находил каких-то коучей или сам?
— У меня вообще магическая история, и я понимаю людей, которые находятся в беде. Одно дело, когда ты её не наблюдаешь со стороны, и совсем другое, когда находишься в центральной позиции, и беда происходит с тобой — это отчаянное состояние. И здесь нет правил. Кто-то уходит в фарму, кто-то уходит в бесконечные психотерапии, кто-то идёт в анонимные сообщества, прорабатываются, держатся друг за друга. А кто-то идёт в соцсети, и там ему гарантированно обещают результат, а ты в глобальной экзистенциальной жопе, естественно, ты цепляешься за каждую возможность! Слава богу, меня эта идея обошла стороной, я бы точно купился!
Я был в Костроме и действительно пребывал в глубокой духовной яме! И я вдруг начал понимать и чувствовать, что пространство со мной разговаривает, посылает мне знаки, символы, людей! Вдруг приходит человек и даёт мне книгу. А эта книга, которую я раскрываю, отвечает мне на ряд ключевых вопросов, которые меня разрывали: тревожное расстройство, паничка, смыслы, отсутствие смыслов, я вдруг нахожу внутреннюю механику. А потом эта книга мне указывает на другую книгу, и я её тоже читаю. А потом она указывает мне путь, и я пробую это в реальности и прихожу туда, где я есть сейчас. И если кто-то считает, что мир виноват и должен принести вам другую жизнь — это иллюзия. Это персональное путешествие, личная борьба, здесь нет помощников…
— У тебя, конечно, очень интересная философия, связанная с вибрациями, с тем, что ты описываешь. Но я видел много людей, которые со своими философиями очень отрывались от жизни. Например, переставали верить в лекарства, считали, что молитвы, медитации им помогут. Ты не боишься настолько оторваться от реальности?
— Вот возникает к тебе вопрос. Смерть вдохновляет тебя, Роберт?
— Она меня пугает, но как будто этот страх и есть вдохновение.
— В том-то и дело. Поэтому это оправдывает всё.
— Правильно я понимаю, что тебя это тоже пугает, но это так круто, что ты не можешь остановиться?
— Да. Вот такой вопрос я и задал бы себе.
— О, круто! Мы выполнили задание на двенадцатой минуте. Тебе 44 года. У тебя был кризис среднего возраста?
— Это походу он и был. Я метафорами оброс к тому моменту. Кэмпбелл и его миф, Шри Рамана Махарши, потом много духовной литературы разной, Библия. И я как будто бы оброс другими понятиями и представлениями. Я тогда с психотерапией не особо дружил. А когда я ещё и в психотерапию пришёл со своей проблемой, мне сказали: «У вас кризис среднего возраста». Я говорю: «Ах вот оно что».
— А сколько лет тебе было?
— Мне было 33 года, что символично. Продлился кризис пять лет.
— Когда кризис длится пять лет, как понять, что ты из него вышел?
— Вот у тебя есть ценности сейчас. Ты с ними живешь, а потом возникает момент, ощущение, что ценности теряют свое значение и не работают! Это и есть начало трансформационного периода! Можно сказать себе: «Добро пожаловать в Хард Брейк Хоутел, классно что приехал» (смеется). Это тот самый тёмный лес. И в этом тёмном лесу обязательно будет турбулентность. Ты будешь в шоке. В этой катастрофе возникает наработка новых ценностей. Это и есть психологический мелтингпот («плавильный котёл» с английского. — GALA), в котором всё варится, который перестраивает тебя. И когда я понял, что у меня возникают изменения, я осознал первую точку покоя. Я её помню очень хорошо. Это первое ощущение покоя позволило мне взять свою привычную и ежедневную горсть фармы и выбросить! Повернул ладонь и высыпал! Она стала больше не нужна.
— Антидепрессанты?
— Да, там антидепрессанты, транквилизаторы, нейролептики. Весь букет для сна. И когда возник покой, я понял, что да, я выхожу из темного леса. Виден просвет.
— Насколько для тебя вообще важна внешность? Твоя, окружающих.
— Да, важна. Более того, в актёрской школе есть два метода, когда ты идёшь от психологии и трансформируешь внешность, и также от внешности идёшь к пониманию психологии героя. Вот у меня и так, и так работает. Поэтому, конечно, внешний вид на меня влияет. Например, недавно я готовился к фильму, на который меня утвердили, а потом мы расстались. Это историческое кино. И, собственно, я не брил… Блин, вот эту подробность говорить или не говорить? Ладно, я не брил волосы на теле (смеется) и чуть-чуть отращивал живот. Понимая, что на съемках я его ещё доведу. То есть я немножко стал в теле. Ты не представляешь, как психика у меня сопротивлялась. Она такая: «Чувак, ты в беде». Тебе надо срочно идти к тренеру, что-то с питанием делать. Хотя это актерская задача. Я очень подпрыгиваю на этом! На форме! Прошло время, пока голова успокоилась.
Поэтому это, конечно, очень важный момент, с одной стороны — внешность, с другой — внутренняя красота. Первая отскакивает как щепка, если нет подкрепления. Поэтому раньше меня окружали действительно красивые люди. Это не значит, что меня сейчас уроды окружают (смеется). Но сейчас я, конечно, вижу внутреннюю красоту и всячески её пестую, потому что не часто встречаю таких красивых людей.
— Как развить внутреннюю красоту? Да и что такое внутренняя красота?
— Оптика. Это оптика на жизнь. Вопрос, конечно, как её настроить, но это точно оптика, твой личный персональный взгляд. Потому что явления и события, которые вокруг тебя каждый день, при всей своей обыденности, наполнены красотой. Если эта оптика не настроена — это проблема. Отсюда, если ты вдруг захочешь почувствовать себя красивым человеком, тебе сначала придётся увидеть красоту в окружающем мире. Внутренняя оптика на красивые вещи — это способность выбирать подходящий материал или модернизировать его в нечто очень симпатичное!
— У тебя с детства была?
— Да. Мне повезло. У меня была действительно очень веселая семья и остроумные родители, много джаза, кино, шуток, трагедии и любви! Меня родители научили это видеть.
Российская киноиндустрия и ДиКаприо
— Ты снимаешься с 2006 года. Как изменилась киноиндустрия за 20 лет?
— Хороший вопрос. Во-первых, поменялись темы. Потому что раньше это были истории, связанные с бандитами и ментами. Потом у нас возникла история с маньяками. После маньяков общество потребовало лечения — это психотерапия, психологи. А вот сейчас как будто бы мы зашли в очень красивый период, и кое-где он даже подкреплен смыслами. Где-то нуар, как в «Аутсорсе», где-то притча, как в «Жаре». Есть попытки, например, эротической мелодрамы. Я сейчас аккуратно намекаю на фильм «Почему ты» (смеется) (в этом проекте снимался сам Воробьёв. — GALA). И, кстати говоря, это жанр, который беспомощно и нагло пропущен в нашей стране, а его надо возвращать.
Я надеюсь, что индустрия потихонечку подойдёт к мистицизму, мистике, фэнтези и притче. Потому что кто, как не мы, должны прийти к этому и транслировать мистику и магию и волшебство в кино, потому что зритель готов воспринимать эти сложные вещи. И, собственно, в индустрии есть всё для того, чтобы рискнуть и съехать с рельс, которые накатаны уже бесконечными экранизациями детских сказок и прекрасных советских мультфильмов. И прийти от «Чебурашки» и «Бати 2» к вещам, которые действительно будут наполнены смыслами другого порядка. Это интересный тревел. Мы вообще крутые, потому что за 20 лет индустрия шагнула далеко вперед – просто космос.
— У тебя даже по «Кинопоиску» можно отследить, как ты начинал с «Солдатов 10», «Солдатов 11».
— «Юнкера», «Богини правосудия» (смеется).
— Многие считают, что подобные жанры, как хорроры или дарковые фэнтэзи, у нас не приживутся. Что ты про это думаешь?
— Я верю, что символизм в кино через какое-то время будет доступен в понимании для индустрии, потому что зритель уже давно читает сложные смыслы, понимает многослойность повествования, чувствует метафору! Я верю, что индустрия придет к восприятию хоррора как художественного инструмента, способного говорить на глубокие социальные темы, что она перестанет воспринимать хоррор как опасность и риск.
— Ты, наверное, любишь хорроры А24?
— Обожаю.
— Ты мультижанровый артист, да?
— Сто процентов.
— Просто, например, ты говорил, что ДиКаприо — один из твоих любимых…
— Я потом ещё переживал по поводу этого, потому что я столько всего не сказал про ДиКаприо.
— Я часто замечаю, когда актера спрашивают про других актеров или фильмы, где он не снимался, то градус интереса заметно снижается. А у тебя вообще не так.
— Речь идёт о зависти. Кто бы что ни говорил. Такая реакция, про которую ты говоришь, обусловлена завистью. Но тем не менее, вот есть Хоакин Феникс. И у него где-то в интервью я услышал очень крутую позицию, а потом попытался на себя это перевести. Он говорит: «Есть зависть, но у зависти есть другая полярность — это любование». Ты или завидуешь, или любуешься. Это другого порядка энергия. Она позволяет тебе прикасаться к темам, потому что ты действительно любуешься. Да, тебя может закусывать разные вещи: «Так, я здесь, мне 44 года, а ДиКаприо уже в этом возрасте вон чё делал». Но это ровным счётом ничего не поменяет, потому что у каждого свой путь.
— Когда ты почувствовал, что ты большой актер, большая кинозвезда?
— Ой, да я этого и сейчас не чувствую.
— Ну я про объективные признаки.
— По объективным, наверное, после «В клетке». А вообще, честно говоря, даже после роттердамской работы.
— Сколько тебе было лет?
— Это было 10 лет назад, то есть мне 34 года. Кризисный момент. Я как раз был в Европе. Это была катастрофа. Но, честно говоря, после «Аут оф лав» (фильм в России перевели как «Ненависть». — GALA) я понял, что круто, это хороший уровень европейского, мирового кино. Да, мы тоже можем получается. И у меня как будто бы возникла вера в себя.
— Ты стал большим актером во взрослом возрасте, а сейчас многие становятся суперзвездами в 18-20 лет. Как не сравнивать себя с другими, а концентрироваться на себе, когда такое происходит? У тебя было подобное?
— Конечно, есть классический ответ на этот вопрос, её даёт академическая школа: у каждого артиста и человека из креативной индустрии есть свой возраст. Потому что есть ребята, которые взлетают, как вспышка, это их возраст. Они мне в этом смысле… ладно, не будем об этом (смеется). Вот Дима Билан, если его взять (смеется). Потрясающий пример! Чел с юности залетел, и всё. Он не сгорел. Исключение! Но у каждого свой возраст. Я всегда знал, что мой возраст — это не тогда, когда я институт закончил.
— Ты чувствовал это?
— Я знал это. Да, у меня были закусы лютые, потому что на моих глазах люди, которых мы все знаем, взлетали. А они моего возраста, а я проседаю. Очень много было рефлексий. Потом я понял, что спокуха, у меня свой возраст. Я не то чтобы начал ждать, потому что воин на самом деле не просто ждёт. Воин знает, чего он ждёт.
— Он готовится?
— Конечно. Если воин сидит и просто ждёт, он идиот. Если воин знает, чего он ждет, это совершенно другая энергия. Это активная позиция. И потом я такой: «Ну всё, значит, будем готовиться». И вот меня отпустило. И когда меня отпустило, мир начал улыбаться. Да, сейчас, например, я тебе могу точно сказать, что мне 44 года, у меня за спиной 100 картин. Но при этом, Роберт, у меня вопросы к себе. Потому что я ощущаю, что этого недостаточно, что я недостаточно подготовлен, я сомневаюсь перед каждым процессом и ставлю себе очередные задачи, чтобы понять себя и профессию. Я не знаю, как у других артистов. То есть, наверное, у Дюжева, судя по тому, что он выдает в медиа, таких проблем нет. И в этом смысле это показательный для меня пример.
— Давай вернемся к ДиКаприо. В последнее время в медиа появился нарратив о том, что это такой крутой актер во многом из-за озвучки Бурунова, а его настоящий голос не такой крутой, поэтому у него только один «Оскар». Что ты про это думаешь?
— А какие критерии крутости? Внятно сказанный текст и донесенный до зрителя правильным голосом, коим Сергей обладает — безусловно супербонус! Он вообще красавчик! И я к нему тоже классно отношусь, но, собственно, успех ДиКаприо не в дубляже! Кстати, интересно как ДиКаприо звучит на китайском? (смеется) В общем, не важно, кто его дублирует. Потому что то, что он выдаёт в кадре — это, конечно, вышка и пример академическое актерской школы. Это эталонный артист. Потому что он бросает себя не только в персонажа, он ещё заботится о эстетике и стиле существования. Да, у него всегда особенная камера, мысль режиссера, ансамбль, но это артист, который работает атмосферу. Что является самым высоким показателем актерского воплощения! И если бы в нашем кино начали еще больше появляться артисты, которые работают атмосферой, была бы совсем другая картина. Потому что мы в основном работаем действием, новостями, фразами. А вот атмосферу только редкие художники выстраивают, погружая туда артиста, артист становится транслятором этой атмосферы. ДиКаприо, Джек Николсон, Марлон Брандо — это артисты атмосферы.
— Какие у тебя любимые роли ДиКаприо? Не фильмы, а именно роли.
— «Остров», «Битва за битвой» — я вообще поражен, очень крутая вещь. Очень порадовало «Не смотрите наверх».
Воробьёв – неудобный актер?
— У большинства актеров подготовка к роли заключается в чтении сценария и разговорах с режиссером. А у тебя это всегда новый и интересный экспириенс. И это редкость — что большая проблема для российского кино. Что ты про это думаешь?
— Печально, что еще сказать… Это сложный вопрос на самом деле. Мне это даётся нелегко. Потому что такая подготовка маркируется индустрией как сложность. И это абсурд на самом деле. Потому что это академическая школа. Если ко мне залетает сценарий, то я должен и обязан подготовиться. А не пройти на уровне «Мы почитали сценарий, пообщались с режиссером, завтра съёмки». Это же повод выстрелить как художнику, отрефлексировать. Но я понимаю таких артистов. Видимо, это происходит от привычки быть удобным. Ты удобен, и с тобой работают, ты типа в потоке. Но это такой себе поток. Такой подход мне не близок. Уж если я касаюсь творчества, я не могу по-другому.
Странно вообще, что это маркируется как проблема. По идее это преимущество. Это должно цениться, это бриллиант проекта. Я выбираю такой путь.
— Тебе все равно, что тебя считают неудобным?
— Я очень сильно переживаю из-за этого. Я переживаю, потому что слухи расходятся, и как бы здесь не остаться в гордом одиночестве. Есть такие риски. Но, с другой стороны, я понимаю, что возникает другая армия людей, которые понимают, что это бонус проекта. Это может быть выход на следующий уровень. А потом есть огромная аудитория зрителей, которые подтверждают мою профессиональную позицию.
— А тебе просто отказывают или ты сам понимаешь, что тебя из-за этого не взяли?
— Нет, мы фидбэки спрашиваем: «А что происходит?». Вот последний отзыв такой: «Можешь играть похуже?».
— Прям так сказали?
— Да. Это, я считаю, комплимент, с одной стороны. Но с точки зрения реальности — окей, я не иду в проект, хотя там была прекрасная роль. Просто говорят: «Получится так, что опять у нас крутая роль Воробьёва и все остальные». Что с этим делать? Или вот такой еще есть коммент: «Мы не знаем, как тебя монтировать с ансамблем».
— Настолько ты выбиваешься?
— Ну да. Ещё меня сильно веселит что-то типа «будь собой». А это как? Быть собой как? Вот сейчас я как кто? Это такая дилемма. Иногда режиссёр или продюсер говорит: «Не надо ничего играть». Но мы же всё равно в игровом поле находимся. Как это ничего не играть? Это странно. Мы всё равно будем что-то играть, потому что есть обстоятельства, более того, есть отношение к этим обстоятельствам. То есть предлагают убрать отношение и просто зайти в сценарий проговорить текст. Не понимаю, идти туда или не идти.
— А были моменты на площадке, когда из-за этого были конфликты?
— Нет, если берут, дальше уже всё отлично. Я выстроил свою работу так, что все перипетии проходят только до съёмочного процесса, потому что я понимаю, что съёмочный процесс — это уже бабки, и там уже нет времени, и это не место для того, чтобы мы выясняли какие-то ключевые позиции по сценарию. Поэтому нет, в моей практике это уже закончилось давно, лет десять назад.
Поэтому если мы выходим на площадку, значит, что перед этим был период, где мы калибранулись с режиссером, продюсерами. И мы понимаем, что что мы делаем. Дизайнерские вещи я себе позволяю, но они ключевую схему не ломают. Вот недавно слетел проект, где мне поломали ключевую схему.
— А что там было?
— Если вкратце: это историческая работа и в сценарии прописана огромная трагедия человека, который по карьере сломался, ещё и наступила война, а в конце войны он действительно как городской сумасшедший становится. Очень интересный тревел, который, собственно, и задан в сценарии. И я огромное количество времени посвятил этой вещи, а потом мы пообщались с продюсером, она сказала: «Да, всё круто, только он не пьёт. И после трагедии он отряхнулся и пошёл. И война на него не повлияла. Он не стал сумасшедшим». Мне массив сломали. Естественно, я такой: «А что тут делать-то тогда?». Что играть? Нечего играть. Всё. Я отказался.
Жизнь в отелях, собаки в космосе и травмы на съемках
— Как получилось, что ты начал жить в отелях? Сколько лет назад это началось?
— Это началось где-то лет пять назад. Я понял, что график, который возникает, предполагает спорт-режим, чтобы ни на что не отвлекаться. И я понял, что формат отеля идеально подходит для того, чтобы работать. А потом ещё отель — это же не привязка. Ты из одного отеля можешь мигрировать в другой, но всегда в ожидании дома. Ты всегда скучаешь по дому. На самом деле, в этом путешествии и в этом стиле жизни интересно именно то, когда ты скучаешь по дому. Но как только ты обретаешь дом, приключения заканчиваются. Вот в чём штука.
— А ты когда живешь в отеле продолжительное время, в одном определенном номере, ощущаешь его как свой мини-дом?
— Да нет. Но вот недавно в отеле, в котором я живу, появилась табличка на двери, не то что «не влезайте, убьёт», а «Даниил Воробьёв». Подписали, прямо именной номер. Вот это респект от отеля. И, конечно, я там оброс дружескими связями, все меня знают и мне очень комфортно. Но самое важное в этой истории — то, что есть ощущение поиска дома, который не здесь, ты идёшь к этому. Так же, собственно, и в любви, в поиске женщины, в поиске профессионального максимума — как только ты вдруг осознаешь себя великим артистом, бам, здесь ты и заканчиваешься.
— Ощущаешь себя как писатели из ХХ века? Набоков, Бродский, Хемингуэй тоже годами жили в отелях.
— Прикол в том, что отель, в котором я живу, соседствует с другим отелем. Это «Палаты Хованских», а рядом стоит дом, в котором, собственно, жил Пушкин. И это место, где они все тусовались: и современники Пушкина, и современники Толстого, и Горький, и все они. Там был, по-моему, литературный салон. Самое забавное в этом доме — то, что там сводные потолки. Ты там по-другому спишь вообще. Мне очень нравится эта атмосфера. Более того, я цепляюсь за неё, и вдруг она работает на результат. Знаешь, что я имею в виду?
— Нет.
— Дело в том, что когда я вдруг представляю, что мой образ жизни ничем не отличается от жизни людей, которые писали великие вещи, это вдруг меня собирает. То есть я могу приковать жопу к стулу и начать вдруг писать, создавать. Потому что как будто именно в такой атмосфере это и должно происходить. Недавно посмотрел программу о Высоцком, я обалдел от его продуктивности, от того, что человек просто вставал с утра и как заведенный садился и писал. Вот ощущение от такого стиля жизни даёт вдруг какой-то толчок на то, чтобы создавать.
— То есть такой образ жизни более продуктивен для тебя?
— Да, точно.
— Но ты хочешь квартиру. Как будто бы это обнуляет то, что ты говоришь. Почему?
— А почему бы и нет?
— А как же продуктивность? А как же атмосфера для творчества?
— Тут вопрос в том, какую квартиру.
— Какую?
— Вот это сложно. Конечно, это должна быть творческая квартира.
— А творческая квартира — это что? В голове сразу образ мастерской художника.
— Нет. Самое главное — это терраса, опенспейс (открытое пространство) и свет. Я не знаю, честно говоря, я иду за ощущениями. Я не могу сейчас точно сказать, что это такое, но то, что она должна аккумулировать творчество — это точно.
— Ты знаешь, сколько у тебя сейчас проектов в биографии?
— Сейчас, по-моему, сто.
— На «Кинопоиске» написано 95, где ты как актёр.
— Да, через пять проектов будет 100. Это как раз финал года.
— Что для тебя это значит?
— Ничего.
— А как же магия этого числа?
— Да нет, не особо. Другое дело, какие это 100. Вот тут можно поговорить, потому что с ценностью 20 первых из них я бы точно поспорил. Потому что это проба, проба. Да и сейчас всё это тоже проба. Не знаю, как относиться к этой цифре, но она не помогает никак. Каждый раз, когда возникает проект, ты заново попадаешь в область турбулентности, рефлексии, сомнений, причём лютых. И в людях, и в себе, и в процессе.
— 9 апреля выходит «Моя собака — космонавт». Что у тебя за роль здесь?
— Это проект режиссёра Михаила Морского, а также продюсера Володи Маслова. Это замечательный проект.
— Это космическая тематика. И моя подводка к тому, что пару лет назад снимали фильм «Вызов», где летали в космос.
— А тут собаки полетели. Каково Юлии Пересильд после этого? Мы узнаем девятого апреля.
— Мне интересно, вот ты бы хотел такой экспириенс — полететь в космос ради роли? Или погрузиться на какую-то глубину — есть драйв от подобного?
— Вообще, да, я погружаю себя в эти истории, это всегда экспириенс. Но здесь, в этой работе, мы ничего не погружали. Единственное, я создал персонажа, который боится собак. Это было здорово: в фильме про собак, которые полетели в космос, человек боится и не переносит собак. Но, естественно, с прохождением фильма его сердце растапливается и он начинает любить собак, и они становятся друзьями. Я однозначно пойду на премьеру этого фильма со своей дочерью, потому что, по-моему, там 6+, и самое место поговорить о дружбе, любви к семье.
— А у тебя есть какой-то азарт с точки зрения экстремальных условий съемок сделать какой-то опасный трюк без дублеров, как у какого-нибудь Тома Круза?
— Нет. У меня был момент, где я делал трюк, но у меня выпало плечо. Процесс встал на две недели, и после этого я понял, что в такие эксперименты и энтузиазм я вряд ли пойду. Ну бог его знает.
— А что там было?
— Я бежал от двух злодеев и должен был подскользнуться и упасть в карьер. Там был склон. И, собственно, я поскользнулся, только не на том месте, на котором нужно было. Потому что пока мы репетировали, немножечко морозец дал и под снегом образовался лёд. Я улетел и, в общем, приземлился на руку, она выпала. Меня в полумраке повезли на скорой. Человек с жующим ртом такой «Ну чё там у тебя?» — бац, на стул посадили, вправили руку, всё. Три недели в этой повязке. Процесс встал. Второй момент, по-моему, был на «Ладе Голд», когда мы репетировали драку, и мой телескопический нож не сложился и залетел под кожу каскадера. И тогда я понял, что это такое себе мероприятие. Сейчас то, что безопасно — я делаю, что рискованно — я не делаю.
«Айда», родители и сгоревшие дневники
— Кстати, про драки. «Айда» — криминальный проект. У тебя в детстве тоже был опыт общения с людьми из этого мира. Ты брал что-то из своей юности для этой роли?
— Взял молодость своих родителей и их стиль, потому что они были хиппи. Они были стильные ребята, провокационные. А ещё музыкальные. Мой герой при всем своем бунтарстве — дитя времени. Поэтому мне показалось, что важно взять именно такой стиль в его существовании. Собственно, у меня есть супруга, которую играет прекрасная актриса Ольга Макеева. У нас немного сцен, но я ими горжусь. Надеюсь, они попадут в проект. Они очень интересные и точно отражают, на мой взгляд, атмосферу людей того времени, которые интересовались музыкой и слышали, чувствовали дыхание свободы.
— Вот как раз про твоего персонажа. Он психотерапевт, манипулятор. Как ты к нему готовился?
— Ну я сразу понял, что нужно брать музыку говорения людей, которая была в восьмидесятых-девяностых. Потому что, если посмотреть интервью того времени, удивительно, как язык отличается от нынешнего. Поэтому я, конечно, посмотрел много документальных историй. Есть целый ряд видео на ютьюб, как разговаривает психотерапевт с клиническими больными. Это научпоп видео, где есть представители разных заболеваний, синдромов: тревожность, слабоумие, шизофрения и так далее. Вот они сделали видеоотчёт. И там очень интересно существует врач с пациентом. Вот эту тональность я положил в основу своего героя.
— А твой довольно богатый опыт работы с психологами, с психологией помог тебе в этой роли?
— Не совсем. Там, скорее, помог дневник, который я сделал для героя. В смысле блокнот, который мне дали, и мы в нём начали копить материал. «Как выглядит схема иерархии в муравейнике?» — и я выписывал конкретно, как схема эта строится. Потом я посмотрел, как на тот момент существовала и что из себя представляла градация людей в воровской, криминальной среде. Это тоже было всё выписано. К слову, мой персонаж ввел в обиход такое понятие, как «брат», «братва». И так собирался потихонечку дневник. Кстати, начинался он с фразы «Рабы не мы, мы не рабы», — что тоже отражало дух свободы. И там собралась прямо тетрадь. И она достаточно колоритная получилась, мы её использовали в кадре. По-моему, она есть на титрах теперь.
— А ты эти дневники персонажей хранишь у себя дома или ты выкидываешь их?
— Я сжигаю их.
— Сжигаешь, серьёзно?
— Да.
— А почему ты не хочешь, например, разыгрывать такое среди своих подписчиков? Мне кажется, это невероятно ценно. Посмотреть, как ты его собирал, как ты готовился. Изнутри всё это.
— Я оставляю фотографии, но это совсем не маркетинг. Когда ты сжигаешь это всё, ты как будто сжигаешь мост, и персонаж уходит. Как будто бы огонь лечит — «Ну всё, давай некст степ». Это не маркетинговый акт. Просто мы завершили путешествие.
— Ты часто говоришь, что кино для тебя — это арт-терапия. «Жар» — про эго, «Урок» — разговор с мамой. А с «Айда» у тебя что?
— Это поцелуй моим родителям, их юности. И не только их юности, это целому поколению огромный респект, знак внимания, и понимания того, в какое положение они попали в силу ряда обстоятельств. И как они прошли это всё. Временной период, который затрагивается в «Айда», проходит по поколению моих родителей, и не только моих родителей. Да, это поцелуй, бережное прикосновение к той эпохе.
— Сколько уже про ОПГ фильмов, сериалов выходило, как будто всё выглядит так, что страна не могла пойти по другому пути. Как ты думаешь, такую волну криминала и группировок можно было избежать?
— Я думаю, что не было шансов, потому что возник вакуум власти. Насколько я помню по тому периоду. Это естественный процесс. Когда возникает пустое место, его заполняют, и заполняют те, кто быстрее, сильнее, организованнее и т. д. В этом смысле, конечно, стабильность — очень важный момент, потому что такие передряги никому не нужны.
— «Айда!» — это мини-сериал или там будет продолжение?
— Вот это непонятно. Вспоминая тот монолог, которым заканчивается кино, по мне он как будто бы имеет многоточие. И надо сказать, что я действительно кайфанул от взаимодействия с Владимиром Вдовиченковым в этой работе. Я думаю, что наши силы очень гармонично встретились в кадре и вообще по сценарию. Это очень круто.
Я думаю, что может быть такая перспектива [продолжения]. Потому что заканчивается в хорошем многоточием. Но слава богу, что в реальности в Татарстане эта история закончилась совсем не многоточием. Надо отдать должное милиции, которая боролась с этим явлением, формирующимся бандитизмом.
— Одну из главных ролей играет Никита Кологривый. Как тебе опыт работы с ним?
— Я в восторге, мне было очень комфортно, особенно с Никитой, потому что с ним у нас не первый проект, мы уже совсем близки. И Никита — это артист, который ищет. Мне это очень нравится. Ищет и рефлексирует на свой счёт.
— А тебе близки партнеры, которые больше похожи на тебя по типу подготовки, или, наоборот, противоположности?
— Да тут по-разному, всё от заряда зависит. Если возникает вопрос, разбирательство, то это интересно. Но вообще мне очень нравится сталкиваться с чем-то экстраординарным, которого я не знаю. Я, кстати, мечтаю об этом.
— Это, например, что?
— Вот ты встречаешься с артистом, и он вдруг выдаёт такую вещь, которую ты не понимаешь, как он это сделал и как он вообще работает.
— А из тех, что было, что максимально близко к этому подобралось?
— Хм, из игроков, наверное, Женя Ткачук, с которым я мечтаю поработать. И, наверное, кто? Адильхан Ержанов ещё как режиссёр, тоже явление для меня.
Как спасти российское кино?
— У нас неожиданная рубрика «Три вопроса от твоего коллеги по сериалу «Урок» Олега Савостюка. Мы с ним недавно записывали интервью. Он очень обрадовался, когда узнал, что мы с тобой тоже поговорим.
— И я радуюсь его успехам.
— Если бы ты стал главным человеком по кинопроизводству в России, какие бы первые три фильма снял?
— Я, наверное, сделал бы ремейк «Бати 2». И утвердил бы туда Кирилла Батишта, артиста и по совместительству рэпера. Ведь у него есть трек, знаешь, да? «Батя тут, батя в здании». Не слышал? Я бы это сделал (смеется).
— А если серьезно?
— Это был, кстати, очень серьёзный ответ.
— Предположим, у тебя действительно есть власть что-то изменить в нашем кинематографе.
— Я не знаю, как ответить на этот вопрос.
— Этот год для тебя — год трансформации. Что ты в это вкладываешь? Что ты подразумеваешь под этим словом?
— Это для меня действительно очень волнительный момент, осознание пришло совсем недавно. Особенно после «Нового сезона» (фестиваль онлайн-кинотеатров, где показывают премьерные сериалы и фильмы. — GALA), куда мы отвозили проект «Жар». Двери, в которые я стучался и на которые я уповал — не открываются, в смысле у них пока нет такой способности. И это мимолетное ощущение одиночества и оторванности от процессов, дает ценнейший разворот вглубь себя, вглубь мысли, что пора рождаться, пора не скромничать, пора не ссылаться, пора не ждать, не вытачивать соответствие! Это период расцвета аутентичности, мир, который вырисовывался внутри, наконец-то воплощается: книга поэзии, поэтическое шоу, первое свое кино, гармония в профессии, образовательная программа, возникновение суперслаженной команды, выработка новых коммуникаций с креативной индустрией в целом, и, самое главное, полное отсутствие рефлексий. Перо жар-птицы уже в руке! Понимаешь, о чем я! Будто все сложилось так, что другого варианта — кроме как родиться — нет. Уникальный момент!
— Чем будет отличаться твой подход, если появится тот подходящий сценарий? Что ты будешь конкретно делать?
— Дружить со страхом и вытаскивать в кадр себя. Ничего не понятно, да?
— Но очень интересно. Да.
— Этого-то мы и добиваемся.
Воробьёв теперь еще и поэт
— То есть в этом году ты также планируешь проекты, которые не связаны с кино?
— Да.
— Можешь рассказать про это что-нибудь?
— Выходит книга лирической поэзии. И посвящена она женщине, вернее — её поиску. Это то, что горит внутри. Совсем скоро у нас премьера! Мы, в смысле я и команда — все очень радуемся этому поводу.
— А из нововведений: поэзия, что-то ещё?
— Конечно, можно сказать про проект, связанный с поэтическим чтением. Это моноспектакль, скорее даже концерт. Он будет посвящён моей поэзии, она оживёт на сцене.
— Поподробнее хочется услышать. Сколько ты это пишешь? Когда начал?
— Нет, пишу всегда. С 11 лет, наверное. Были первые какие-то пробы после того, как я прочитал «Войну и мир». Кстати, сам не понял, как так произошло. Но оно произошло.
— Ты в 11 лет прочитал «Войну и мир»?
— Да, в 11 лет. Просто всё лето потратил на это. И так начал писать, потом хобби превратилось не в хобби. И я понял, что этим нужно заниматься, уделять этому внимание. И как только есть такая возможность, я начинаю писать, что-то формировать или возвращаться к старым записям и опять работать. Так набралось на книгу. И каждое произведение объединено одной темой.
— Ты не писал сборник, а просто собрал из того, что уже было написано?
— Нет, сейчас я ещё кое-что добираю. И по этому поводу мы сейчас уезжаем с командой под Петербург, чтобы быть там две недели и дописывать.
— А когда дата выхода книги?
— Она скоро появится.
— Очень интересно, ждём. Давай тогда немножко про поэзию, в какой момент ты в неё влюбился?
— Мы обречены были на взаимоотношения. Потому что это было всегда внутри меня, я не знаю, откуда, но так или иначе, всегда был особенный взгляд на вещи. Это очень схоже с поэтическим восприятием реальности, поэтому для меня это очень естественный момент. То есть я не жду какую-то музу или ещё что-то. Самая главная задача — усадить себя за стол. Вот как только это происходит, сразу идёт движение. Поэтому мы давно дружим. Я очень дорожу этой связью с поэзией.
— А у тебя стиль скорее более современный? Или что-то похожее на XIX век?
— Я не могу определить его. И то, и то.
— Сейчас в моде поэзия без рифмы, то есть это обязательно белый стих, и главное, чтобы не было похоже на то, что мы проходили в школе: Маяковского, Пушкина и так далее. В общем, авангард. У тебя что-то такое?
— А Джим Моррисон — это авангард? Или нет?
— А Джим Моррисон — это поэзия?
— Хороший вопрос.
— А вот для тебя?
— Поэзия чистейшая.
— А современные музыканты — это поэзия?
— Где-то да.
— Кого считаешь поэзией из современных музыкантов?
— Агутин, Том Вайтс, Билли Айлиш — это поэзия.
— Кто ещё?
— «Блюмен Групп» кстати. Чуваки, которые с синими лицами…
— Если вернуться к классической поэзии, какие у тебя любимые поэты?
— Был период, когда я обэриутами (группа писателей и поэтов-авангардистов, существовавшая в Ленинграде в 1927 — начале 1930-х годов: Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Заболоцкий и другие. — GALA) очень сильно увлекался. Потом мне нравится советская поэзия. Вот, честно сказать, я вдруг для себя её открыл: Евтушенко, Роберт Рождественский. Потом поэты-фронтовики, такие как Марк Соболь, Окуджава, Высоцкий — очень круто. Кстати, Арсений Тарковский — это прямо то, что мне очень нравится. Конечно, вся поэзия Серебряного века как данность, она тоже, я к ней прикасался.
— Классический вопрос: Маяковский или Есенин?
— Есенин.
— Почему?
— Так у него как будто бы надрыв.
Если он не побреется, она его не поцелует
— Какой ты папа? Строгий или все разрешаешь?
— Я уязвимый папа. Если дочка возникает в пространстве, я нахожусь в бесконечном компромиссе с самим собой, потому что я не могу отказать ей. Она не то чтобы вьёт верёвки, но понимает эту мою слабую точку. Но я могу ей границу поставить. Мы любим друг друга. У нас какая-то удивительная связь. А я ещё вижу все её трансформации, микроизменения. И это, конечно, меня очень сильно вдохновляет. Я даже когда приезжаю в Кострому, бреюсь, чтобы она меня целовала, потому что если есть щетина, просто не целует. Я знаю это и сбриваю всё. Показываю ей, и она целует меня. Мы провели недавно два дня и это было очень здорово.
— Что делали?
— Катались на машине, потом были на лазалках, потом мы жарили курицу, и она сгорела. Но было весело. Просто спали, играли с пауком, пранковали друг друга и бабушку этим пауком. Короче, отличные будни.
— Страшно быть папой, который постоянно занят?
— Нет. Если есть понимание ребёнка, если есть связь с ним и если есть любовь, то даже немногочисленные, но очень яркие встречи дают это наполнение. Тут вообще проблем нет.
— А ты переживал из-за этого в какой-то момент?
— Очень. А порой даже параноил. Думаешь: «Так, что делать, как нам держать связь?». Потом приходит понимание, что всё нормально. Слушай, единственное, конечно, этому нужно уделять время. Например, я встречаюсь с Эльзой, и если есть идея запараллелить эту встречу с какими-то ещё делами — то она отметается. И это важно, потому что энергия не должна прерываться на что-то другое. Я знаю точно, если я приезжаю в Кострому, всё, два-три дня — это Эльза. И мы только с ней проводим время.
— Сейчас все родители переживают из-за соцсетей, телефонов. Ты планируешь ограничивать дочь в этом плане?
— Сто процентов. Это беда. Это, кстати говоря, тренд уже уходящий. Сейчас новый тренд.
— Какой?
— Чтение, материя, общение, лайф, контакт, энергия — это новый тренд. Это новые смыслы. Это элита, которая может себе позволить опять вернуться к бумаге, опять вернуться к общению, к литературным салонам, к обсуждению тем. Поэтому да, я, наверное, из тех родителей, которые понимают, что происходит. Если телефон — то кнопочный. Я сам вот совсем скоро, буквально через какое-то время планирую уйти на кнопку, а не на цифру.
— У дочки кнопочный телефон?
— Сейчас у неё часы, по которым она разговаривает. Должна быть гигиена, потому что это цифровой мир. То есть обучение гигиене, общению с гаджетом — это тоже важная штука.
— Если представить, что она подрастет…
— И пошлет меня со всеми моими идеями (смеется).
— Я про то, может ли родитель смотреть и контролировать, что смотрит ребенок в интернете, на кого подписан и подобное?
— Хмм… Это по-другому просто делается. Я точно ограничу всё, что считаю опасным. Это уже сейчас так. Но я, наверное, своим примером ей сформирую или, по крайней мере, планирую это сделать, понимание ситуации, чтобы она делала выбор. Делала выбор в согласии.
— Когда Эльза подрастет, какие фильмы ты обязательно хочешь ей показать (не свои)? Топ-3, топ-5 фильмов до 18 лет.
— Да блин… «Апокалипсис сегодня» (смеется). «Пролетая над гнездом кукушки». Ты просто посмотри, посиди.
— Тарковского изучи.
— Да, «Зубастики» вот хоррор, начнём с этого. Не знаю, это надо подумать.
— Кто-то советует Marvel как пример, что добро побеждает зло.
— Сейчас период мультиков. И они просматриваются до дыр просто. Я бы точно, наверное, через какое-то время посадил её с собой вместе и посмотрел бы какие-то классические фильмы.
— Какие?
— Мне очень нравится советская классика.
— Ты про комедии? Гайдай?
— И даже комедии, да. Новая волна: Михаил Калик. «Высота» например.
— А советские мультики ставишь ей?
— Да.
— Нравится?
— С трудом, со скрипом, но мы идём в это. Вот недавно она прониклась «Ну, погоди!». Я такой: «О, слава богу!».
— А «Ёжик в тумане»?
— Не идет. Мы там просто спим. После «Леди Баг», «Луаны» не получается. Кстати, мультик «Песнь моря» очень понравился. Миядзаки нравится, до дыр просмотренный автор.
— Ты хотел бы, чтобы твои отношения с дочерью были похожи на отношения твоих родителей с тобой?
— Нет, не совсем. Пару моментов я бы точно подкорректировал. Говорят, что это сложный момент, но я сразу воспринимал бы ребёнка как отдельно стоящую личность. Это трудно, но очень важно. Вот эта гиперопека ни к чему хорошему не приводит. Я сейчас стараюсь это понимать.
— Отдельно хочется с тобой обсудить философию твоей жизни, философию, которая на тебя повлияла. Потому что я во многих ответах слышу нестандартные размышления, представление о мире. И потом, когда я услышал из твоих уст имя Кастанеды, то, конечно, мне стало немного понятнее.
— Это возникло в моей жизни когда я был в кризисной точке. Это был кризис среднего возраста, как оказалось. Собственно, я начал искать путь, потому что ежу понятно, что твердый мир, в котором мы находимся, — это вибрационный мир, за ним есть ещё что-то, скорее всего. И я начал искать ответы на эти вопросы. Начал искать способ существования со своими мыслями, которые на тот момент раздирали. Я не понимал механику взаимодействия с мыслями, страхами и тревогой, которая организует эти мысли. И так, собственно, я потихонечку, не через коучинг и не дай бог соцсети пришёл к механике, про которую мы пытаемся сейчас с тобой говорить. Я понял, что действительно есть способ не то что утихомирить, а, наоборот, позволить мыслям быть в твоей голове и не затрагивать эмоционально, принимать их. Так возникло взаимодействие с медитацией. И подход к теме безоценочного существования, когда ты позволяешь течению жизни проходить через себя, но не вовлекаться.
И Кастанеда был одним из ключевых авторов, потому что после него я понял, что в этой реальности есть пауза. И всё только про эту паузу. Я имею в виду то, что экранизировано в проекте «Жар», там есть даже сцена, посвященная этой тишине, которая возникает в поверхностном шуме реальности, в которой мы находимся. Это со стороны кажется, что ливень идёт сплошняком, но даже у ливня и у этого шума есть пауза. Это и есть та самая тишина, на фоне которой организовано всё, что мы можем ощущать, воспринимать, трогать, желать, ненавидеть, любить. Это всё поверхностный уровень. А под ним находится единое полотно, которое есть и в тебе, и во мне. Это если в двух словах. И вот Кастанеда, конечно, в этом смысле в какой-то момент пододвинул меня в эту сторону. Был одним из отправных авторов.
Киноанкета
— Любимые фильмы детства?
— «Девять с половиной недель», «Калигула» и «Алые паруса».
— Персонаж, на которого хотел бы быть похожим.
— Питер Пэн.
— Фильм, который все любят, но тебе он не нравится.
— Я не вкуриваю «Друзья».
— Лучший актер и актриса в мире.
— Их много. Хоакин Феникс и Дэниел Дэй-Льюис. Даль, Евстигнеев, Шукшин тоже планета целая. Кто ещё? Андрей Миронов. Какая эстетика! Все наши советские топы — это, конечно, мощь.
— Лучшие фильмы или сериалы, который видел за последнее время.
— «Бугония» очень мне понравился. Потом «Перерожденные» — это хоррор, и, собственно, «Я видел свечение телевизора» — очень интересное высказывание про наш современный контекст. Из сериалов «Киностудия».
— Слушай, а ты когда «Киностудию» смотришь, ты узнаешь себя и свою работу?
— Да. Прям очень похоже.
— А какая серия или момент особенно попал?
— Когда продюсер приезжал на площадку, это же пипец чё! Это прямо канонический случай. Как похоже!
ИИ заменит актеров?
— Я слышал, когда ты был на гриме, вы обсуждали искусственный интеллект в кино. Многие актеры боятся, что их начнут сканировать, продавать права на их лицо и вместо них сниматься начнут цифровые клоны. Что ты про это думаешь как актер, который так готовится к ролям? Мне кажется, что ты ни за что не продашь.
— Это отдельный вопрос. Тут даже не про продажу речь, а про взаимодействие с искусственным интеллектом и креативной индустрией в принципе. Потому что я считаю, всё равно это не коснётся слова и словообразования, и того, что пишет человек. Потому что это не подкреплено эмоциями. А вот уже работа с тем, что выдаёт креативная единица – отдельный разговор. Я не скажу, что я большой противник этого сочетания, потому что это крутое соединение, и оно может дать интересный результат.
— Я от некоторых актёров слышал прямо страх, что они скоро только в театрах сниматься будут, а в кино ИИ клоны.
— Просто это развивается очень быстро. Но у меня нет какой-то тревоги на этот счёт. Я, наоборот, рассматриваю ИИ как помощника. По последним данным, этот помощник начал осознавать степень своего образования, а это такой себе звоночек. Потому что ещё чуть-чуть — и восстание машин, мать его. Вот непонятно, как это. Но это удивительное время. Я знаю точно, что есть область, куда даже при самом максимальном и фантастическом развитии это не зайдёт — в слово и в словообразование. Что пишется по-честному автором, оно подкреплено божественностью. Поймает ли ИИ божественность — большой вопрос. Единственный ход для ИИ — стать Богом!
— Слушай, а за какую сумму ты бы продал права на своё цифровое изображение?
— Совершенно не думал об этом. Я вообще не хочу это продавать.
— Миллиард долларов.
— Тогда вопрос: ради чего? В смысле, просто продать, а мы потом используем?
— Да.
— Не знаю. А где его будут использовать? В фильмах? А в каких? Надо выяснить, где и как будут использовать.
— Неожиданный разговор про смерть. А ты бы хотел, чтобы сейчас с тебя списали твой ИИ аватар, и в возрасте, когда ты уже не сможешь сниматься, продать его, чтобы и после твоей жизни твой ИИ аватар продолжал дальше сниматься. Тебя это пугает или наоборот?
— Когда возникает эта точка перехода, твоя земная логика заканчивается. Ни тепло, ни холодно от этой мысли. Она просто не тревожит тебя больше. Это совершенно неважно, что будет дальше. Ты-то будешь уже в другой ипостаси.