На Ангелину Стречину обратили внимание с первого же ее серьезного появления в сериалах «Триггер» и «Екатерина. Самозванцы», но влюбляла она в себя зрителей постепенно. Последовавшие «Пищеблок», «Сестры», «По колено» тоже открывали молодую актрису каждый раз по-новому. Но настоящую любовь и признание она получила, сыграв ту, что стала «Любовью Советского Союза». Не так давно Ангелина снова вызвала большой интерес к себе и своей запутавшейся героине в сериале «Тысяча «нет» и одно «да». А главным событием прошлого года для нее стал переход из театра Сатиры в Малый театр, хотя и на прежнем месте службы у Ангелины все складывалось успешно.
Удивительно, но за те пять лет, что мы знакомы, она совершенно не изменилась. Никуда не исчезли искренность, открытость, в хорошем смысле простота и ранимость. И не появилось ни грамма звездной болезни, не было даже всплесков этого недуга, несмотря на молодость и моменты действительно большого успеха.
Мы поговорили с Ангелиной о переменах в ее актерской жизни, о выборе, который она делает после своего тридцатилетия, о самых главных победах и преодолениях, об отношениях с финансами, о любви, ревности и умении радоваться.
— Геля, в этом сезоне ты решилась перейти в Малый театр. Это сам по себе серьезный шаг, но к тому же ты ушла из Театра Сатиры, где вы служили вместе с Ильей (мужем Ильёй Малаковым), хотя ты и сейчас играешь там свои спектакли. Но все равно вы уже не можете как раньше просто пересечься во время репетиций в буфете, например.
— Да, признаюсь, я даже плакала, говорила: «Илюша, я по тебе скучать буду». Но он меня поддержал. Мы изначально негласно приняли, что у каждого свой путь, но мы идем по жизни вместе. А переход в Малый театр был просто вопросом времени, тем более, когда главным режиссером назначили Алексея Владимировича Дубровского, моего педагога, с которым мы дружны много лет. В Щепкинском училище я играла главную роль в его спектакле «Дневник Анны Франк». И когда Алексей Владимирович сказал, что хочет ставить «Белую гвардию» и пригласить меня на роль Елены Тальберг, сложно было не согласиться. Тем более, там вокруг все щепкинцы. И Илюша сказал: «Раз тебе дают такой подарок, нельзя от него отказываться».
— И вот ты уже с «Белой гвардией» на финишной прямой. Что чувствуешь, ведь это твой первый спектакль в Малом театре?
— Чувствую огромнейшую ответственность: это мой первый спектакль, сложнейший материал, сцена с величайшей историей и героиня, которую все знают.
— Лена Ясная, Лена Золотая, как называют героиню мужчины в пьесе «Дни Турбиных», тебе близка?
— Ее мировоззрение мне близко. Нежная, ранимая и трогательная, но при этом с сильным внутренним стержнем. Она – центр семьи, хранительница домашнего очага. Мы говорили с художником по костюмам Марией Даниловой, и она обратила мое внимание на то, что Елена Васильевна из семьи военных. Поэтому, к примеру, в моих костюмах появились широкие плечи – отсылка к военному мундиру, что подчеркивает характер героини. Так же можно заметить, что в пьесе есть сцены, когда Мышлаевский за столом спрашивает: «Лена, водку будешь?». Тоже очень точный нюанс. В нашем спектакле интересный взгляд на отношения Шервинского и Елены Тальберг. Шервинский - непосредственный и очень экспрессивный, и это влияет на Елену. Возможно, такое решение родилось в том числе благодаря тому, что Ваня Трушин – наш Шервинский, довольно молод в отличие от привычного восприятия этого героя, хотя в первоисточниках все же упоминается, что Леониду Юрьевичу около двадцати четырех лет. Когда мы взрослеем, мы как будто обрастаем какой-то коркой и становимся более сдержанными, более прагматичными. А когда как у Шервинского, все, что на душе, вырывается чистой искренней правдой, это обескураживает. Мне очень повезло – у меня потрясающие партнеры. Мышлаевский – Алексей Фаддеев иногда такое выдает, что, честно признаюсь, я «вылетаю» из сцены и просто стою и смотрю на него. Игорь Петренко играет Алексея, и это подарок. Он безумно талантливый артист! Мы с ним работали в «Любви Советского Союза», но там было мало совместных сцен, а здесь нам есть, где разгуляться (улыбается). Я подружилась со всеми. А когда ты работаешь в любви и еще с людьми, которые всецело отдаются работе, в коллективе, в котором тебе никому не надо ничего доказывать, испытываешь счастье.
— Ты говоришь, что здесь тебе не нужно никому ничего доказывать. Но при самом хорошем отношении к тебе коллег ты тут новенькая, хоть и своя, Щепкинская. И мне кажется, это все равно некий экзамен. Или не так?
— Удивительно, что ты связала вместе премьеру и экзамен, потому что я стараюсь всем своим существом уйти от этой параллели (улыбается). Хотя чувство ответственности меня прямо задавливает. Порой, выходя на сцену перед репетицией, я себе говорю: «Ты все умеешь. Ты все знаешь. Делай свое дело и не думай больше ни о чем». Признаюсь, я очень волнуюсь. Поэтому стараюсь из каждой репетиции впитать в себя максимум возможного, чтобы я была готова даже не на сто процентов, а хотя бы еще на немного больше. Чтобы отдать волнению этот перевес. И, конечно, хочется не относиться к премьере как к экзамену. Мне кажется, это верное направление. Ведь экзамен равно стресс. А любой стресс мешает здраво мыслить. Так что премьеру жду и очень готовлюсь. У меня много сложностей, и материал такой, и сцена большая. По сравнению с Театром Сатиры, она очень глубокая и высокая. Из-за этого нужно существовать немножко по-другому, что мне пока дается непросто. И чтобы не потеряться и быть правдивой в существовании на сцене, у меня есть маяк — Игорь Петренко. Если я понимаю, что что-то идет не так, просто смотрю на него и делаю все через его призму.
— А вы с микрофонами играете или все-таки Малый до этого не докатился?
— Конечно, нет. У нас есть подзвучка, потому что в спектакле существует второй этаж. Но и в театре Сатиры в спектакле «Дядя Жорж» мы играем без микрофонов. Но здесь, так как и зал больше, надо совсем по-другому подавать звук. И на одной из первых репетиций Алексей Владимирович в какой-то момент спросил меня: «Тебе что, плохо?». И я в сердцах сказала: «Я задыхаюсь». Это произошло, потому что очень много текста, очень быстрый ритм и надо подавать очень много воздуха. И я вначале никак не могла распределиться и задыхалась. Постепенно стало получаться, то есть этот навык нужно было приобрести. Но для меня до сих пор загадка, как ничего не педалируя, говорить шепотом так, чтобы тебя слышал весь зал. Вот сегодня Игорь мне сказал: «Ты не говори про Лариосика «Он симпатичный» так, как будто собираешься с ним роман закрутить». А я ему ответила: «Игорь, я пытаюсь сказать шепотом, но громко» (смеется). В общем, есть нюансы, которым я еще учусь.
— А что у тебя сейчас с кино? Ты мне писала, что была целый день на площадке, а раньше говорила, что невозможно совмещать репетиции со съемками.
— От тебя ничего не утаишь (смеется). Да, я параллельно с выпуском спектакля еще и снимаюсь. Но, признаюсь, совсем немного, ведь иначе было бы невозможно. И я безумно благодарна Алексею Владимировичу, что удалось развести графики, и моему агенту и проектам, потому что еще год назад все знали, что за три месяца до премьеры я не буду сниматься точно. Но одно перенеслось, другое сдвинулось на пару месяцев, и все пошли навстречу. Правда, это было целое приключение. Прилететь из отпуска ночью, с утра быть на смене двенадцать часов, на следующий день еще девять часов, оттуда на спектакль, утром опять в театр на репетицию, вечером играть «Каренину», на следующий день утром снова репетиция, а вечером «Пигмалион», ну и дальше съемки. Это я говорю о «Триггере-4», режиссером которого стала Даша Мороз. Вот как-то так совместили все. Весело было, Марин! (улыбается). А сейчас мы запустились с безумно интересной картиной, и моя героиня – моя новая любовь. Могу только приоткрыть завесу, что это история про советский цирк и что режиссер Олеся Кустовая.
— Геля, какие преодоления и победы в своей жизни ты считаешь самыми важными и самыми сложными?
— Хороший вопрос. Честно говоря, я никак не пойму, почему ты долго-долго идешь к какой-то цели, преодолеваешь препятствия, учишься чему-то новому, опять идешь и наконец-то доходишь до своей цели, а впереди – цель еще больше, еще сложнее, и она еще дальше. И так бесконечно. Конечно, здорово, что развиваться можно всю жизнь, но, признаюсь, меня иногда это пугает (улыбается). Недавно я узнала, что в институт меня взяли не одной из первых. И я, конечно, огорчилась. Хорошо, что я тогда об этом не знала, ведь в моих глазах поступление в театральный вуз выглядело огромной победой, особенно учитывая, что я вообще не из театральной среды. Первое крупное преодоление, считаю, прошла во время учебы. Для меня была очень сложной ситуация, когда все на курсе, как мне казалось, понимали, зачем они пришли в театральный вуз, а я просто попала сюда. Все говорили на своем языке, готовили какие-то работы, что-то обсуждали, а я не понимала ничего. Тогда кто-то в семье сказал, что в жизни может выпасть шанс и важно его не упустить. И связав в голове мое неожиданно поступление, обучение, я подумала: «А не шанс ли это? И, значит, я должна им воспользоваться?». Я приложила все усилия, чтобы разобраться, что и как. Помню, как в конце второго курса озвучили распределение по ролям, и я попала в спектакль «Дневник Анны Франк» на главную роль к режиссеру Алексею Дубровскому. Так вот после собрания курса он вышел со мной во внутренний дворик института и сказал, что если я справлюсь с ролью, то дальше все получится. И я поверила. Потом был сложный период, когда мы выпустились из института, и я не попала ни в какой театр, и у меня закончились съемки. Я не знала, что делать дальше. Меня даже аниматором в Подольске не взяли работать (смеется). И тут на помощь пришла моя мамочка. Я много раз рассказывала эту историю, и еще буду рассказывать, как она своими вопросами «Чего ты хочешь?», «А дальше?», «А еще дальше?», взрастила во мне такую мотивацию, что я по сей день пользуюсь этим разговором почти десятилетней давности. В сложных ситуациях задаю себе вопрос: «Чего ты хочешь?», «И дальше что?». И так пока не дойду до банального «Напиши список дел». Каждый день у нас есть возможность стать лучшей версией себя. И я стараюсь об этом помнить. Даже когда что-то не получается или кажется, что все не так. Всегда боюсь фразы «Чем выше взлетаешь, тем больнее падать». Но у меня всегда в душе есть контраргумент: «Бог не дает ноши не по силам».
— В общем, после института тебе снова пришлось доказывать другим, чего ты стоишь?
— Очень важный вопрос, потому что я долгое время жила с ощущением, что мне надо что-то доказать кому-то, чтобы меня, грубо говоря, похвалили, сказали, что я молодец. И я помню, как вскоре после института пошла на пробы исторической картины и провалила их. Я готовилась и учила текст. Но начинаются пробы, и я не могу сказать текст. Ну, не получается и все. Режиссер очень аккуратно говорил мне: «Давай, давай еще». Но я все равно провалила пробы. Ехала в метро после них и думала: «И что?! Да, это историческая картина, да, я никогда этого не делала. Но я же могу научиться». И буквально через несколько дней мне приходит предложение на проект «Екатерина. Самозванцы». Открываю сценарий и снова вижу исторический текст. Я злюсь, потому что понимаю, что не могу его запомнить, потому что другие слова, которые мы не используем, другое построение фраз, иная манера речи - длинные-длинные предложения. И я помню, что прямо смотрю на этот текст и думаю: «Ну что, ты хочешь провалиться так же, как несколько дней назад?», - «Нет». И я села учить и учила, учила… Но на пробах у меня продолжило не получаться. Это было первый раз в моей жизни, когда я не кому-то хотела что-то доказать, а себе. Я на себя дико разозлилась и сказала себе: «Ты сможешь!». И у меня получилось. Была еще одна история. Я пришла на пробы, и навстречу мне вышла актриса, которая в тот момент очень много снималась. А мы все плюс-минус одни и те же ходили на одни и те же пробы. Я очень сомневающийся в себе человек. И обычно у меня опустились бы руки: «Ну, зачем мне идти после нее?». А тут она проходит мимо, и я опять разозлилась на себя, собралась и подумала: «Ну, ты же себя уважаешь, давай, иди и сделай свое дело! Ты можешь это!». Пошла и меня утвердили. А если тебя не утверждают, особенно, если сценарий, роль очень попали в душу, ты, конечно, сильно расстраиваешься, хотя уже знаешь, что на это может повлиять миллион факторов и причин, к которым ты не имеешь никакого отношения. Но мы же готовимся. А когда это еще историческая картина, читаем всю информацию, какая только есть. Ты тратишь на это несколько дней перед пробами, нервничаешь, приходишь, а часто и не один раз, а тебя не утверждают. Стрессово (улыбается).
— Со сценой у тебя роман все равно случился. Несколько лет назад ты сыграла две главные роли в Театре Сатиры – чеховскую Соню в «Дяде Жорже» и Элизу Дулитл в «Пигмалионе». И вот недавно появилась «Каренина» и впереди «Белая гвардия».
— Да, к счастью, все случилось. Я не знаю, как обстоит дело с другими вузами, но если после выпуска из института при академическом театре ты не поступаешь в театр, кажется, что ты сапожник без сапог. И я оказывалась в ситуациях, когда мне говорили: «Так ты же из Щепкинского института, зачем тебе в кино?». А ты не работаешь в театре, и в кино на тебя странно смотрят. Сейчас другое время и к этому относятся иначе. А тогда я приходила на площадку, и меня спрашивали: «В каком театре служишь?». Я отвечала: «Ни в каком». И все. Ты в глазах этих людей никто. Долгое время я очень сильно переживала по этому поводу, вплоть до того, что общалась с артистами, которые уже были известны на тот момент, но не служили в театре. Спрашивала, как отвечать другим, почему я не в театре.
— А ты смотришь записи советских спектаклей? Театр - конечно, дело живое, но прекрасно, что это сохранилось, хоть, увы, не все шедевры записали.
— Конечно, смотрела много. Как-то пришла домой и увидела, что Илья смотрит спектакль. Я села рядом. А это шел «Безумный день или Женитьба Фигаро» театра Сатиры. И Илья спрашивает: «А ты никого не узнаешь?». Естественно, мы не говорим про Миронова и Ширвиндта. И тут я понимаю, что это Нина Григорьевна Корниенко! А мы вместе с ней в «Дяде Жорже» играем. Я была в восторге и вообще от спектакля и от ее Сюзанны. Я прилетела в театр в следующий раз и сразу бросилась к ней рассказывать, в каком я шоке от нее. Я и так знала, что она потрясающая актриса, но когда увидела ее еще и такой, а эта роль с огромным объемом, то была просто потрясена. Я прилетела в театр в следующий раз и сразу бросилась к ней рассказывать, в каком восторге я была от нее и вообще от спектакля.
— Да, и спектакль невероятный (а я их много видела), и ее Сюзанна, на мой взгляд, лучшая: и трепетная, и сильная, и задорная и безумно обаятельная.
— Именно такая. А какое точное слово «задорная».
— Ты сыграла Каренину. Представляла ли когда-нибудь себя в этой роли? И как воспринимала Анну раньше, и уже репетируя ее? Сейчас ее рассматривают, как правило, иначе, чем когда-то, говоря, что она сама своей болезненной ревностью привела его к такому отношению.
— Я никогда не представляла себя Анной. Хотя мне нравился роман и, признаюсь, я была влюблена в фильм с Кирой Найтли. Если говорить о том, что произошло, то, знаешь, меня очень задела фраза Вронского, когда Анна уже была беременной, и «он смотрел на нее, как смотрит человек на сорванный им и завядший цветок, в котором он с трудом узнает красоту, за которую он сорвал и погубил его». Я считаю, если человек любит, он любит целиком, полностью, со всеми изъянами и недостатками. Мне кажется, что эта любовь - не совсем любовь, точнее, это не про любовь. Репетируя, я себе этот момент даже закладкой отметила.
— Да, и получается, что ее ревность и упреки, что он охладел к ней, не на пустом месте возникли, а не потому он охладел, что она его измучила своими подозрениями и истериками.
— Понимаешь, мы же все хотим, чтобы нас любили. И когда мы не получаем любовь, начинаем что-то предпринимать, чтобы ее получить. И иногда это происходит с перебором. Как у Карениной, потому что она никогда не знала любви. И когда впервые вроде бы ее получила, то отдалась ей всем своим существом, пойдя на очень серьезные жертвы и потери. Поэтому потом, когда ей стало казаться, что чувство к ней у Вронского исчезает, она стала пытаться его вернуть скандалами и претензиями. Но ведь все люди живые и пошла обратная реакция. Здесь все взаимосвязано. На то Толстой и велик. Когда мы читаем роман в школе, даже в институте, не можем понять всей его глубины. По-моему, это замечательная книга по психологии. Она стоит огромного количества самых серьезных научных книг в этой области (улыбается). Гений Льва Николаевича смог показать столько характеров, столько ситуаций, столько мотиваций и столько боли в этом во всем... Мне жаль каждого героя, потому что все они хотят любви. Вспомним даже Стиву Облонского. Он тоже хочет любви. С этого же и начинается роман, что он искренне не понимает, как быть. Он просто хочет быть любимым, а от Долли не получает любви, потому что она полностью ушла в детей. Да, ей не хватает денег, но он-то не получает того, что хочет. И ей не хватает его любви, и она не понимает, что делать, и начинает наседать на него. Знаешь, вот и у Чехова люди, по сути, не разговаривают друг с другом. Все это остается за кадром. Они говорят то, что принято, они говорят все, чтобы не ранить себя и другого. Но они не говорят по-настоящему, потому что не могут сказать правду и выдержать ее, услышав. Это надо уметь. Это риск получить серьезную травму.
— Ты так восхищенно говоришь о своих партнерах. А не может ли очарование выйти из-под контроля? Знаю, как вы с Ильей любите друг друга. Но не закрадывается ли у тебя хоть иногда зернышко ревности, волнения, понимая, что актерам увлечься все же легче, чем другим людям? В свое время, очень давно Олегу Табакову прикрепляли медицинские датчики (это было научное исследование) во время спектакля «Амадей», где он играл Сальери. И вот самые высокие показатели по всем пунктам были во время сцены соблазнения Констанции. Это Олег Павлович сам мне рассказывал. Такое происходило при том, что Табакова все называют самым технически оснащенным актером, филигранно владеющим мастерством.
— Знаешь, если говорить про нашу с Ильей семью, то, естественно, прежде всего, важно взаимное доверие. Но скажу тебе честно, вот сейчас он репетирует спектакль в Ермоловском театре. И я не особо расспрашиваю о нем, потому что не очень хочу знать, что там происходит. Не хочу это слушать, я же живой человек. То есть я спрашиваю по делу: «Как у вас там, что?». Но подробности не выясняю, потому что у них такая тонкая пьеса, об отношениях – «Ближе», мы ее знаем по фильму «Близость» с Джудом Лоу. А я в свою очередь человек очень эмпатичный, открытый, честный. Поэтому просто прихожу домой и говорю: «Как мы замечательно порепетировали, какие у меня партнеры, как мне хорошо!». То есть Илья в курсе всего, что происходит, в том числе, того, что я чувствую (улыбается). И он, мне кажется, уже привык к тому, что я обожаю, когда у меня во время работы происходит какой-то мэтч (взаимная симпатия). Я ничего с этим поделать не могу, и, по-моему, это нормально, я же работаю с людьми. Так было с Пашей Поповым на съемках сериала «Тысяча «нет» и одно «да». Я говорила: «У меня такой партнер!» и рассказывала обо всем с восторгом. Но говорят, когда ты владеешь информацией, ты вооружен. То есть Илье в этом плане повезло (смеется), что я такой человек. И это даже забавно, наверное. Но кто-то, я думаю, не из актерской профессии, сказал бы: «Зачем ты все рассказываешь?».
— Ты никогда не замечала, что бежишь на репетицию или на съемку и хочешь видеть партнера немножко больше, чем нужно бы? Или ты всегда понимала, что работа закончится и все само сойдет и никогда не позволяла себе даже в мыслях чуть сильнее входить в эту симпатию?
— Знаешь, это, наверное, уже более глубокий разговор. Но я считаю, что тут главный вопрос «А зачем?». Можно провести параллель с работой. Ведь механизмы все равно одни и те же со всем, что тебя волнует и увлекает. Должны были начаться репетиции «Белой гвардии». И тут меня утверждают в фильм на главную роль и говорят, что надо подвинуть репетиции или чтобы я не начинала их. Я позвонила Игорю Петренко посоветоваться. И он сказал: «Это как испытание, как соблазны. Хорошо, вот ты извинишься и скажешь, что не будешь играть в «Белой гвардии» и пойдешь сниматься. А где вероятность того, что это не повторится снова? И что дальше? Тогда надо уходить из театра. Этот фильм стоит потери такой роли? Ты просто реши для себя». И вот, наверное, и прелесть брака в том, что выходя замуж, ты все-таки принимаешь, что хочешь состариться с этим человеком.
— Что ты чувствуешь в связи с совсем не серьезным, но может быть первым взрослым юбилеем?
— Я смотрю на Илью, а он на пять лет старше, и понимаю, что это еще совсем не возраст. Мало того, мне с каждым годом нравится все больше и больше, как выглядит моя мама. Тем не менее, признаюсь, что на меня очень сильно повлиял один разговор, случившийся год назад. Мне в интервью задали вопрос: «Не переживаете ли вы, что стареете, и у вас не будет каких-то ролей?». И я помню, меня это так задело, во-первых, потому что это неэтичный вопрос, на мой взгляд, во-вторых, я не поняла, почему сейчас об этом спрашивают. Но вот тогда я о возрасте задумалась впервые. И у меня появилось ощущение, что то, что я подхожу к цифре тридцать, помогает мне принимать решения. Если раньше я по первому зову куда-то бежала и делала что-то в ущерб себе, то к тридцати стала задавать себе вопрос: «Почему я должна это делать, когда другие люди этого не делают?». Эти вопросы возникают особенно в тех ситуациях, когда я чувствую несправедливость. Раньше бы закрыла на это глаза, а теперь думаю: «Ну, тебе не двадцать. Почему ты должна на это закрывать глаза?».
— Геля, а в школе ты чувствовала внимание мальчиков? Если да, с какого возраста? Ведь это тоже очень влияет на нашу самооценку и соответственно на все, о чем ты говоришь.
— Понимаешь, я же серьезно занималась танцами, и у меня совсем не было свободного времени, и я никуда не ходила, ни на какие вечеринки, они назывались «вписками». Какое же внимание ко мне могли проявлять? (смеется). У меня впервые появилась какая-то компания, если не говорить про танцевальную, когда я училась в старшей школе и стала ходить на каток в парк. И так как я одна из девочек гоняла на коньках, особенно в первый год, там ко мне стали проявлять внимание, и мне было приятно.
— А как ты считаешь, ты изменилась внешне к старшим классам или после школы?
— Интересный вопрос, потому что действительно нравиться себе я начала, наверное, только в последние годы. То есть до сих пор мне что-то может не нравиться, но в целом я думаю, что наконец-то стала расцветать (улыбается).
— Это восприятие себя не связано с появлением в твоей жизни Ильи?
— Все-таки, скорее, с возрастом. Я вижу, как меняется тело, как оно становится другим. И мне это очень нравится. Хотя когда тебе постоянно твой муж делает комплименты, трудно не поверить ему (улыбается).
— Ты всегда хорошо училась. А тебе важно было быть лучшей для родителей или для самой себя? И это касалось и танцев, и всех предметов в школе, а потом и в институте? Или все же что-то ты могла отдать на откуп?
— Не знаю. И для родителей, думаю, и для себя самой. Я учила все предметы в школе, и в институте посещала все (смеется) и готовилась ко всему, хотя мне не все одинаково нравилось, конечно. И у меня красный диплом.
— Ты такая во всем? Везде и дома, например, делаешь даже то, что не любишь?
— Не люблю пылесосить, что знает Илья. И потому, как правило, это делает он (улыбается).
— Единственное, когда его нет по полгода дома...
— О да, это другое дело. Правда, в этот период я тоже много работала. Когда он приехал домой, у нас был такой хаос, что я чуть со стыда не умерла (смеется). И буквально через пару дней, Илюша все разобрал. Я была так благодарна ему за это.
— Ты, наверное, особо и не готовила себе одной?
— Конечно, нет. Для одной себя не хочется готовить, да и все время надо было куда-то бежать.
— Как ты относишься к финансовому вопросу, важно ли, кто больше зарабатывает в семье?
— Позволю себе пошутить модной фразой «Все, что зарабатывает муж - наше, а все, что зарабатываю я - мое» (смеется). На самом деле вопрос о том, сколько должен - не должен зарабатывать один из партнеров, в моей жизни появился только тогда, когда об этом стали говорить девочки в институте. До этого ни у нас в семье, ни среди моих друзей вообще не было такой темы. Поэтому по сей день для меня это довольно странная история для обсуждения. Странная тем, что я об этом не думаю. Конечно, как полноправный член семьи я хочу включаться во все, как минимум, потому что я тоже зарабатываю, и мне нравится покупать что-то домой (в основном это посуда и предметы интерьера), делать что-то для нас двоих, но, как правило, все серьезное Илья решает сам.
— Илья мне недавно рассказал, что тратить, как он считает, ты научилась рядом с ним. И что началось все с красивого шелкового халата.
— Да, это правда, что тратить я научилась с Ильей. Но речь, скорее, про внутреннее состояние и отношение к жизни. Когда мы познакомились, Илья меня называл хомячком, потому что я копила на все и всегда (смеется). Я считаю довольно полезной чертой - уметь копить и не транжирить, но во всем важна мера. При этом обожаю покупать подарки и всякие нужные и ненужные вещи моим близким. То есть всем, кроме себя. И как раз про это была история с халатом. Я безумно хотела шелковый халат, который увидела в одном магазинчике, но не могла себе его позволить, думала: «Лучше на эту сумму подарю кому-нибудь что-нибудь».
— Хочу поговорить об умении радоваться за себя в профессии. Очень часто актеры или режиссеры говорят, что если тебе понравилась своя работа, мол, это все, тебе как художнику конец. Но должна же быть какая-то радость, удовлетворенность от того, что ты сделал, даже если ты говоришь, что можешь еще лучше, и что-то тебе не нравится. Нельзя, мне кажется, жить в постоянном самоедстве. Или это просто кокетство, вранье.
— Классный вопрос, потому что я именно в данный момент пытаюсь понять, как должно быть в этом смысле, потому что я всю жизнь: и в школе, и в театральном вузе воспитывалась в том духе, что нельзя себя хвалить. То есть ты сыграла спектакль и все время должна говорить себе только: «Вот это плохо, вот это надо исправить и это». И тут к тридцати годам я стала думать: «А почему я после каждого спектакля должна себе так говорить? Я трачу свою жизнь и уже после института прошло девять лет. И все это время ты твердишь себе, что все не так: в спектакле не так сказала, в кино снялась — опять не так. И что, так всю жизнь будет? А зачем я тогда это делаю? Ради чего?». Ну, ладно, когда так происходит год, два, три, но если десять лет ты вечно недоволен тем, что делаешь, организм начинает болеть, понимая, что что-то идет не так.
— Даже Пушкин после написания «Бориса Годунова» восклицал: «Ай да, Пушкин, ай да сукин сын!»
— Да! И я начала наблюдать за людьми, которые себя хвалят. Не бахвалятся, а могут иметь какое-то здравое суждение. Ты потратил время и силы, сделал большую работу. Ты должен сказать себе: «Молодец!». Может быть, у всех людей по-разному. И не всем это нужно. Кто-то придумал среднюю систему координат для всех. Но нельзя к этому относиться как к истине в последней инстанции. Я помню, что мой педагог Римма Гавриловна Солнцева с кем-то жестко говорила, а с кем-то мягко. Со мной - всегда мягко, меня она все время хвалила, потому что у всех разная психика, и к каждому нужен свой подход. Я человек рефлексирующий и готова себя поругать за любое дело. И вот как раз сейчас я в том периоде, когда нахожу, за что себя похвалить (улыбается).
Автор материала: Марина Зельцер