Кирилл найтивыход — культовая фигура для русского рэпа. В эпоху, когда все слушали музыку через «ВКонтакте», целое поколение грустило под его хиты. Как сложилась жизнь хип-хоп-легенды десятых? Как родители отнеслись к его музыке? Почему он сделал совместный трек с группой продюсера «Ранеток»? Эти и другие вопросы задаём Кириллу в эксклюзивном интервью для GALA.
— Ты родился в 96-м году в Волгограде. Получается, твоя ранняя юность выпала на двухтысячные. Какими ты помнишь нулевые в родном городе?
— Я и сейчас живу в своем родном городе. Раньше всё было каким-то серым, серо-оранжевым, инфраструктура была плохая. В детстве обожал кататься на трамваях, троллейбусах и так далее. Поэтому у меня этого много в раннем творчестве. Но я люблю свой город. Всё светлое, что он мог мне дать, он дал. Ну что было, блин?.. Наркомания была. Но когда я был мелким, занимался в музыкальной школе, занимался спортивными бальными танцами, спортом, я был в юниорской сборной Волгограда по волейболу, поэтому вся эта негативная тема вокруг меня прошла. А позже мозг уже стер неприятные моменты. Мы же ностальгируем в основном по каким-то приятным событиям. Поэтому у меня только хорошее воспоминание о том времени, на самом деле. Потому что, скорее всего, я тогда еще был ребенком, не было столько обязательств, а свобода была какая-никакая.
— Расскажи про родителей. Какие у тебя с ними отношения?
— С родителями у меня замечательные отношения. Мама помогала мне в моих начинаниях, поддерживала. Мне позволяли записываться дома. Родители даже дали мне денег на аренду помещения для первого концерта.
Мама у меня закончила Волгоградский педагогический университет, отец — Волгоградскую государственную академию физической культуры, и при этом отец у меня серебряный призер Европы по волейболу. Это с его подачи я в волейбол пошел, потом пришлось бросить.
Мама много для меня значит как для любого еврейского мальчика (смеется), мы с ней на одной волне. С отцом у нас тоже дружеские отношения, но он слушает другую музыку. И тем не менее он тоже меня поддерживает, и даже сейчас, когда я уже взрослый лоб, может позвонить перед концертом, какой бы ни была разница в часовых поясах, и пожелать хорошего выступления.
— Какими были твои школьные годы? Насколько я знаю, учеником ты был плохим.
— Друзей-единомышленников у меня не было точно. Я был один такой «самородок». У меня были девушки, с которыми я встречался, которым нравилось нишево встречаться с мальчиком, который пишет стихи и посвящает их им.
В школе я был круглым отличником до седьмого класса. Потом две учительницы старой советской закалки пытались грести всех под одну гребенку. Пошли первые конфликты, первые тройки, и я сказал: «Раз у меня есть тройка, то хрен бы с ним». И уже изучал только то, что мне было интересно. С удовольствием ходил на литературу, русский язык, историю, обществознание.
После первой тройки за четверть по физике были натянутые отношения с учительницей физики, Ольгой Юрьевной, и я в одиннадцатом классе на проверочной работе просто написал стих про физику. Ей это очень понравилось, и я написал второй стих, и она мне сказала: «Все, ладно, можешь больше не приходить. Тройку я тебе, так и быть, поставлю». Я сказал: «Спасибо большое». Я писал стихи своим любимым учительницам русского языка, литературы, истории и обществознания — Виктории Эдуардовне и Любови Борисовне. Общение с ними поддерживаем до сих пор. Они уже долгое время живут и преподают в Москве. В зависимости от возможности и обстоятельств даже видимся. На выпускном Любовь Борисовна встала и перед всеми прочла мой стих, который я писал ей год назад на драном листочке.
Институт пришлось бросить на третьем курсе из-за того, что я не мог одновременно и учиться, и кататься с концертами, и писать материал. Всегда была возможность восстановиться, но в дальнейшем я ей не воспользовался, потому что это оказалась никому не нужная профессия.
— Часто для тех, кому не нравилось в школе, спасением становится институт. Что хорошего и плохого можешь вспомнить из своей учебы на социолога?
— В вузе я нашел много друзей. Я бы продолжал учиться, но меня начали специально заваливать преподаватели, потому что кто-то пустил информацию о том, что меня нет на парах в пятницу и субботу, а в понедельник я приезжаю в основном утром и сразу с поезда в институт. Плюс юность, концерты, афтерпати, я приезжал с похмелья, было такое не раз. В общем, больший приоритет я отдал концертам. Я вузу благодарен — он как школа жизни.
— Сейчас ты уже поднялся на ноги, катаешься с осенним туром по России, выступаешь за ее пределами. А тогда, в еще малоизвестные годы, чем зарабатывал на жизнь?
— Я работал официантом на поминках, разнорабочим, грузчиком, бухгалтером, проходил практику во ФСИН, работал на стройке. Я работал с 14-15 лет. Но при этом в трудовой книжке у меня только то, что я работал официантом на поминках полтора месяца (смеется).
— Первые треки ты создал еще в школе. Как начал писать? Почему выбрал именно такой жанр? На кого равнялся?
— Я слушал абстрактный хип-хоп, таких исполнителей, как «Вы соглашаетесь», Андрей «эхопрокуренныхподъездов», царство ему небесное, «Макулатура» и так далее. И я писал до этого просто так, в стол, даже в виде текста никуда это не укладывал. И девочка, с которой я встречался в тот момент, тоже шарила за всю эту движуху, спросила меня: «Почему ты не записываешься?» Я говорю: «Так я не умею». Она сподвигла меня на то, чтобы задуматься об этом. Я купил себе микрофон за 150 рублей. Первые треки не очень были по качеству.
Потом я записывался на диктофон телефона Samsung 2007 года, потому что там была очень чистая монозапись при записи голосовых заметок. Сам научился сводить треки в Adobe Audition. Я использовал музыку и биты друзей либо то, что находилось в свободном доступе. На тот момент не было официальных площадок, я находил во «ВКонтакте» какую-то аудиозапись и просто записывался на нее.
Я начал в 2013 году, а первые деньги получил где-то через пять лет. И всегда писал и пишу песни именно потому, что хочется в первую очередь написать песню. То есть не важно, отобьется она или нет. Когда не отбивается, конечно, грустно. Последнее время мы с моим звукорежиссером пишем всё сами на студии, в основном электронную музыку.
— Есть ли какие-то очень ранние синглы, за которые тебе стыдно?
— У меня нет песен, за которые было бы прям стыдно. Некоторые треки, которые я еще в школе писал, считаю наивными, детскими, но я их специально оставляю, чтобы люди видели, что я эволюционировал, прежде чем начать классные песни писать. Ничего не бывает просто так.
Где-то я мог написать лучше в плане рифмы, или словарный оборот скудный в конкретном треке, или, допустим, трек красивый, но можно было и без мата его записать. Мат иногда как вишенка на торте, а иногда это слово-паразит. Есть некоторые песни, которые я скрыл сознательно, но это было настолько давно, что никто про эти песни даже и не помнит. Но таких буквально две-три штуки, а за свою карьеру я написал больше 650 песен (и себе, и гострайтингом занимался).
— Твои треки называют депрессивными. И речь не про какой-то отдельный релиз или альбом, а про всю дискографию. Всегда хотелось писать грустные песни?
— У меня нет ограничителей. В 2013 году одна девочка в комментариях написала: «Стихи-шедевры пишут от горя, не от счастья». Меня эта фраза цепанула. Сейчас у меня в жизни все хорошо, страданий нет. Раньше, до 2017 года, я писал про конкретных людей, но сейчас про собирательных персонажей. В 2019 году мне поставили диагноз «хроническая депрессия». Как бы у меня жизнь ни складывалась, меня всё равно тянет погрустить. Притом что в жизни я достаточно весёлый, общительный и контактный такой человек. Я не считаю, что жизнь — говно.
Я не пишу музыку под людей. Да, достаточно депрессивно, но есть и хорошие тексты, добрые, я бы сказал, ностальгические. Их немного, но они есть: песня «Замки из песка» с моим очень хорошим другом Jazzbe. Мы написали ее как раз перед свадьбой, я посвятил её своей жене. У нас 14 сентября юбилей, 5 лет в браке. И там есть строчка: «Давай построим планы на века, на берегу, чтобы наверняка. Ведь завтра море смоет берега, сломав нас по кускам, как замки из песка». Если в хорошем настроении послушать, это дает буст хорошему настроению. А те, кто страдают, могут пострадать под этот трек еще сильнее. У меня универсальные песни.
— Инструменталы многих твоих песен чужие. Из-за этого на стримингах тебе даже приходится менять аудиодорожку. Кто пишет для твоих текстов музыку сейчас?
— Тогда, в первой половине десятых годов, не было развитой дистрибуции в России. У нас не было мелких лейблов, чтобы всем этим заниматься. Не считалось зазорным найти хороший инструментал или бит и почитать под него. Со многими, у кого я заимствовал биты, я общался, негативных диалогов было штук пять за карьеру. В основном приходили к мировому соглашению: если для автора музыки было важно, чтобы была только его версия и больше никаких, мы удаляли песни. Но такое было редко. Если мы говорим про российских ребят, тут вопрос решается тем, что заключается договор, и этому человеку точно так же, как и мне, капает роялти.
С 2016 года я покупал инструменталы. Либо мы их писали вместе с музыкантами. Сейчас стало попроще, потому что мы начали плотно сотрудничать с моим другом, он мой звукорежиссёр и совладелец нашей студии в Волгограде. Он мультиинструменталист. Я говорю ему, чего бы мне хотелось, даю референсы, и он это пишет. Я как Рик Рубин, который не умеет играть ни на одном инструменте, но под его началом работают 30—40 групп, которые стали популярны благодаря его менторству, вкусу, его музыкальному слуху и так далее. При этом я сам занимался музыкой. Я играл на виолончели, на фортепиано, на гитаре.
Но когда иностранные лейблы или сами исполнители кидают страйк, приходится извиваться: либо делать ремикс, либо использовать другой инструментал, либо перебивать его, либо удалять его с площадок, но при этом он остается на неофициальной основе в том же ВК. То есть я не лишаю людей возможности послушать эту песню, но при этом я с этой песни ничего не зарабатываю. Могу даже исполнить ее на концерте, мне никто не запрещает. Но опять же все идет к тому, чтобы как-то больше коллаборировать, больше коммуницировать с музыкантами.
— Твое творчество плотно ассоциируется с музыкой десятых, когда можно было записать крутой текст на чужой бит, выложить его в соцсеть, понравиться людям. Сегодня условия игры жестко поменялись: надо вести тикток, делать контент, уживаться в жестких условиях стриминговых сервисов. Как тебе такие реалии как артисту и как ты с ними справляешься?
— Во-первых, как автор я не очень понимаю, почему нельзя упоминать наркотики. Хотя сам по себе я наркофоб. Я алкоголик в завязке. Я не против упоминания, когда это упоминание — не восхваление такого стиля жизни. Мат, я считаю, можно оставлять, потому что русский язык без мата никуда, хотя половина моих любимых песен на русском языке без мата.
По поводу вот этих вот новых установок, новых стилей ведения медиа, управления медиаконтентом, TikTok и так далее… В принципе, я бы не сказал, что это плохо. Просто клиповое мышление TikTok-поколения этому способствует. Больше всего, наверное, обидно для меня было то, что ВК загнулся, где у меня была основная аудитория, аудитория разбежалась по разным стримингам.
Если честно, я не представляю себе некоторых серьезных исполнителей, которые будут записывать тиктоки. Но если ты хочешь пробиться, да, к сожалению, это новая реальность.
Я старой школы человек, я особо соцсети не веду. Поэтому мы сформировали команду из ребят. Кто-то сидит на зарплате, кто-то просто по дружбе за идею делает. И мы вот это все вместе развиваем. И выходит вроде бы неплохо. Я бы не сказал, что супер. Просто среднячок. Это реальность, мы все в ней живем, и надо адаптироваться.
— Расскажи про альбом «апельсиновый сплэш». Знал ли ты, что он так продвинет твою карьеру артиста? В каких обстоятельствах создавались эти песни?
— Я учился на первом курсе института и решил попробовать себя в электронной музыке. Потом я решил, что тяжёлый рок мне тоже нравится. И так были написаны песни «Варвара» и «Мальвина». Потом мне стало интересно, что будет, если я текст про какой-то лютый трэш и экзистенциальные самокопания запишу на простую, как будто детскую мелодию-считалочку? Так появились «киты умирают в лужах бензина».
А если на грустную акустическую гитару записать подростковые переживания с прицелом на будущее? Так появилась песня «Россия для грустных». И много чего еще в этом альбоме появилось благодаря «а что если?», получилась солянка. Тогда, наверное, сам того не понимая, я вывел формулу альбома, в котором каждый найдет что-то свое. Я писал это не на аудиторию, я вообще ничего не ждал. Я просто помню, как записывал демки и включал подруге.
Название вообще было рандомным. Мы после выступления на мини-фестивале, на который пришло 110 человек, пьяные шли по Москве, проходили мимо веганского бар-кафе. Там было написано не «апельсиновый фреш», а «сплэш», то есть «всплеск». Я начинаю смеяться, говорю: «Блин, вы когда-нибудь слышали такое? Апельсиновый сплэш». Потом мы поспорили, что я так назову свой альбом. И этот альбом дал старт последующему хайпу. Я не отрицал ни одну из идей, которые приходили. Вот и все.
— История действительно киношная.
— Блин, обидно будет, конечно, если меня в автобиографическом фильме будет играть Иван Янковский, но я переживу (смеется).
— Ты делал на трек «киты в лужах бензина» ставку как на бэнгер?
— Это очень грустный экзистенциальный текст на веселую музыку. При этом абстракция. В первый раз, когда слышишь это словосочетание, думаешь: «Что за бред?» Потом начинаешь вслушиваться, видишь отсылку к «Мумий Троллю», с которой начинается песня. Я их обожаю, кстати. И книги Туве Янссон обожаю, и группу. Ставок никаких не было вообще. Единственное, что я знал: это будет необычный трек.
Я до сих пор выхожу на сцену в разных городах и для разогрева включаю «китов», люди сразу начинают подпевать. Это сближает. «Киты» — универсальная песня. Фразу про суицид мы, конечно, убрали по требованиям Роскомнадзора. Песня вышла 11 лет назад, и до сих пор она по прослушиваниям в первом десятке мест на «Яндекс.Музыке» в карточке артиста. Притом что мы смогли загрузить её на площадку только в 22-м или 23-м году. До этого я ничего с неё не получал.
Мне было 18 лет, когда я это записал. Там буквально есть строчка, что вместо подготовки к сессии я пишу тебе эти песни. И это действительно было так. Я должен был учить то ли математику, то ли историю, экзамен на следующий день должен был быть. Родители уехали в магазин, я остался с младшим братом дома. И вместо заучивания тестов я написал песню. А экзамен я не сдал, меня отправили на пересдачу.
Вот поэтому я ни о чём не жалею вообще. Я понял, что если прет, надо делать.
— С чем связываешь приток новой аудитории? Общество ностальгирует по десятым годам?
— Безусловно. Но помимо этого, как ни странно, приток пришел после альбома «Грустный рок». Сейчас у людей всегда есть спрос на так называемое safe space (безопасное пространство), на то, что они знают. Вот, допустим, парень пойдёт из универа дорогой к метро, включит свою любимую песню. Или человек любит курить на балконе, слушая определенные мои песни, потому что у него теплое ностальгическое чувство пробуждается. Я говорю об этом так уверенно, потому что я сам такой. Но я не настолько нарциссичен, чтобы часто слушать свои же песни. Я слушаю любимые песни других исполнителей раз в неделю, раз в месяц. То есть я постоянно возвращаюсь к каким-то композициям, выполняю некие ритуалы.
— В своем интервью девять лет назад ты говорил, что тебя не интересуют коммерческие артисты, в которых вложили деньги, которых кто-то продвигает. А в 2023 году у тебя вышел совместный трек с RADOPI. Но ведь они продюсерский проект под управлением Сергея Мельниченко, который продюсировал «Ранеток». Что поменялось?
— Это была работа не за деньги. Мы подружились на фестивале с Мариной из RADOPI, договорились записать совместную песню, и трек этот вышел на моём лейбле. То есть никаких продюсерских денег в нём не было. Инструментал написали мы в Волгограде. Припев написал я сам. Изначально это был припев для другого артиста, но потом я скинул Марине и говорю: «Блин, песенка весёлая получилась. Может, залетишь?» Тут всё очень прозрачно. Я уже не помню, говорил об этом или нет, но у меня есть такое правило, что я не записываю совместные работы с людьми известнее меня. Короче, никакой коммерции. Всё делается на чистом энтузиазме из желания создать хорошую песню. Поднялся сам — помоги ребятам тоже подняться. Мы сейчас с многими ребятами фитовали, у которых меньше 100 000 прослушиваний на «Яндексе». Это достаточно нишевые исполнители. Я хочу, чтобы про них узнало как можно больше людей. Ну и в этом был свой прикол помимо личных взаимоотношений: поработать с группой под управлением продюсера «Ранеток», это, блин… это внукам можно рассказывать, это прикольно.
Работать на большом лейбле я бы не смог, потому что там контракты, обязательства. Опять же, меня звали в Black Star. Я отказался, потому что я не хотел кабалы. Я не могу писать из-под палки.
— Чем продиктован сингл «Доченьке»? Откуда этот образ твоего ребенка, которому ты хочешь купить велосипед, если своих детей у тебя пока нет?
— Это очень грустная история, личная. Этот трек — моя терапия после достаточно жёсткого события, которое меня выбило из колеи, из-за которого я свалился в алкогольную яму на долгое время. Меня это потрясло, и я записал две песни: одну — «доченьке», а другую — «дочки-матери». Это личная терапия для меня была.
— Как ты познакомился со своей женой? И как она относится к твоему творчеству?
— Мы с моей женой познакомились, когда я бросил пить. Хотелось какой-то движухи, увидел в сторис, что две мои подружки тусят. Я спросил где, назвали адрес, я туда приехал, и там сидела Юля. Она мне показалась какой-то не от мира сего, загадочной. Девчонки пили сидр, веселились, а она была серьёзная, скрытная такая. Потом мы немного разговорились, вместе выпили один разок. Я понял, что влюбился. Это было ещё на фоне того, что у меня год не было никаких отношений, я разочаровался в них, разочаровался в женщинах, которые меня окружали. А тут такой спектр эмоций... Я ей предложил встречаться, она сказала: «Давай протрезвеешь, и тогда поговорим».
Я протрезвел, проснулся, снова предложил. И приехал к ней вместе с PlayStation на пару дней потусить. Она жила с подругой, а та заболела ковидом и заразила нас. Юлька у меня три месяца, блин, болела. Сильно. Я легко перенёс. Но я тогда много пил крепкого алкоголя, и Юля мне намекнула, что если буду продолжать в том же духе, то ей такой расклад не нравится. Я прокапался. Доктор назначил мне антидепрессанты. Я бросил пить. Через два месяца я ей сделал предложение. И ещё через полгода мы поженились. Работала она тогда в детском саду. Зарплата была низкая, я предложил ей уйти, потому что она тратила на это очень много сил и времени. Мы решили провести медовый месяц в моем туре. Начали кататься с концертами, и в итоге медовый месяц продлился полтора года.
Сейчас она работает, как мы это называем, в семейном бизнесе. Я не могу за всем следить. За мерчем, чтобы всё по договору насчёт проведения концертов было — она этим занимается. Плюс у неё мама, то есть моя тёща, бухгалтер. Она помогла мне по налоговым делам, подать декларации, всё это правильно оформить. И, собственно, это стало типа семейным бизнесом в плане того, что моя жена — это мой менеджер, помимо основного менеджера Карима. Не знаю вообще, в принципе, выжил бы я, если бы не встретил её. Потому что у меня тогда был очень депрессивный взгляд на мир. Мы друг друга постоянно поддерживаем. Большая часть моих положительных качеств, которые сейчас вы можете видеть, — это благодаря ей. Весь позитив, всё хорошее, что у меня есть, — это из-за неё и моей мамы, которая меня поддерживает.
— Сложнее ли писать треки в 30 лет? Вообще, бывает ли такое, что твое амплуа тебе надоедает и хочется просто залечь на дно? Планируешь когда-нибудь отказаться от жизни артиста и просто стать нормисом?
— Ну, одно другому не мешает. Я в любой момент могу сделать себе отпуск на столько времени, на сколько захочу. Мне нужно благодарить Бога или Вселенную за то, что у меня всё так сложилось. Мало того что я занимаюсь тем, что мне нравится, так это ещё приносит мне деньги и позволяет содержать не только одного меня. У меня жена, две собаки. У меня мама, младший брат, которого тоже надо ставить на ноги. При этом ещё есть свои хобби и всякое такое.
У меня достаточно размеренный быт. Хотя до женитьбы была полнейшая Санта-Барбара в личной жизни, на уровне каких-нибудь жёстких турецких сериалов. Мне никогда не было скучно. Но не в плане того, что было весело, а в плане того, что иногда было так плохо, что ничего не оставалось, кроме как написать песню. Сейчас я могу сидеть и за неделю не написать ни строчки. Потом я сяду и за 15 минут напишу гигантское полотно. Конечно, я его могу редактировать, подгонять, но тем не менее процесс изменился. Треков типа «жизнь окончена» уже не будет. Взрослые люди в основном так не выражаются. Они могут говорить такие вещи, но вполголоса на кухне, смотря в окно. И в большинстве случаев сами себе.
— Как ты считаешь, что произойдет с музыкой в России дальше? Будут ли какие-то интересные открытия или жанр загнется?
— Музыка, безусловно, одебилилась. Хочется сказать: «Блин, в мои времена было не так». Но так, мне кажется, все думали. Раньше проблема «отцов и детей» возникала с разницей в поколение, а сейчас — в полпоколения. Моим родителям 50 с лишним лет. Мне 30, а моему брату почти 18. У нас пропасть с родителями, хотя они меня в 20 лет родили. Но пропасть с моим братом не только у родителей, но ещё и у меня. Хоть мы и пытаемся взаимодействовать и общаться достаточно близко. Сейчас в интересах, в моде, в музыке все сбиваются в маленькие группки-субкультуры. Я бы даже назвал это такими «нежилыми общинами» людей. Есть что-то вечное, а есть что-то модное. Но сейчас то, что модное, слишком быстро меняется и слишком много внешних обстоятельств. Мозг и психика не всегда успевают за этими изменениями.
Очень интересно посмотреть, как будет себя вести поколение альфа и позднее поколение зумеров. Думаю, музыка будет подстраиваться под текущие реалии. Никаких прорывов не случится точно, потому что мы достигли определённого пика. И, скорее всего, развитие будет только в ускорении создания продукта, но не в развитии его во что-то большее. Мне не особо сильно нравится то, что сейчас в России происходит с музыкой. Но это, скажем так, и не моё собачье дело. У меня есть свой маленький уголок, где мне комфортно, где мы собираемся и наблюдаем за всем со стороны. Мне просто интересно, что будет дальше. На этом интересе будем вывозить, надеяться на лучшее, готовиться к худшему, а не пожинать реальность.