Кто может играть в музыкальном инди-коллективе, служить актрисой, создавать свою удивительную вселенную на сцене? Анастасия Тереля – восходящая звезда отечественной музыки. Чтобы фанаты певицы могли узнать своего кумира поближе, мы решили расспросить Анастасию про ее путь к сцене, особенности творчества и семью.
— Твои родители – артисты. В детстве ты уже знала, что пойдешь по их стопам? Кем мечтала стать?
— Я мечтала быть артисткой, как мама: мне с детства невероятно нравилось в зрительном зале театра. Еще я была фанаткой поэзии и могла часами сидеть в комнате сестры и учить стихи, читать их игрушкам или самой себе.
— В интервью ты говорила, что некоторые песни ты пишешь вместе с мужем. Ведь в коллективах часто бывают конфликты на почве творческих разногласий, как удается не унести их в семью?
— Поскольку наша домашняя студия звукозаписи находится в соседней комнате от кухни, всё виртуозно распределено: поругаться — у плиты, разделить порыв вдохновения — у фортепиано. Хотя и так всё перемешивается: я, возможно, вообще не умею разделять рабочие и личные отношения. Но мне кажется, что в этом есть особенная прелесть: мы с каждым человеком в команде — не чужие люди.
— Между вами с Антоном сразу пробежала искра при первой встрече, или какое-то время знакомство было сугубо творческое?
— Мы смешно и необычно познакомились, причем даже не с творческой целью. Искра пробежала намного позже, как раз в период сочинения песен. Тогда мы проводили вместе дни напролет и бесконечно общались. В один из таких дней я увидела, как Антон спит, и влюбилась в него. Когда я пошутила, что кину в него плюшевую игрушку, он влюбился в меня.
— Вы с Антоном играете в разных коллективах, при этом часто появляетесь в творчестве друг друга. Не было ли идеи объединиться в суперпроект?
— Думаю, семья сама по себе — суперпроект. Создать классные взаимоотношения двум совершенно разным людям — хай левел и самая сложная штучка в мире.
— В российской музыке не так много певиц, которые не выглядят коммерческими проектами, а являются самостоятельными артистами. Ты в своем творческом пути ставишь цель укрепить женскую позицию в музыке?
— Я об этом не думала… Все равно в результате решает персона. Женщина ты или мужчина, обычно не так уж важно. Или нет?
— Музыка в твоей жизни появилась до театра. Когда ты поступила, а тем более, когда была принята в театральную труппу, не было ли соблазна закончить со старым хобби и погрузиться только в театральную жизнь?
— Как раз наоборот: не хотела поступать, потому что я поняла, что нашла дело своей жизни и больше мне ничего не нужно. Я всегда ждала момента, когда сбегу на репетицию в студию или на концерт.
— Сложно ли переключаться между театром и сольным музыкальным творчеством? Ведь в труппе надо работать в команде, а в твоем творчестве главная ты.
— И там, и там надо работать в команде. Как на корабле, где без каждого не случится чуда. Но тут дело не в том, чтобы побыть главным, а в том, чтобы как-то это необъятное море попытаться постичь. Поэтому несмотря на то, что самое любимое в моей работе — придумывать, мне не менее интересно учиться у тех, кто придумывает лучше меня. Я охотно работаю под руководством людей, у которых есть чему научиться.
— Как ты собирала команду, с которой играешь? Есть ли у них свобода в коллективе?
— Команда собралась из случайных встреч. С Пашей, например, мы несколько лет назад просто сделали фотосессию как со стилистом, а сейчас вместе второй сезон подряд делаем весь концептуально-визуальный скелет и все, что вы видите в соцсетях и на концертах. Он мой главный творческий партнер сейчас. Вообще, мне кажется, в группе мы все на равных. У музыкантов может быть чуть меньше свободы, потому что уже существующие аранжировки действительно нам нравятся, ну и потому, что мы часто заставляем их надевать дикие костюмы.
— У тебя не самый мейнстримный стиль — инди. Почему выбран именно этот жанр?
— Мне кажется, чистого жанра не существует. Инди это ведь вообще не жанр. Инди просто означает: «Дисклеймер — мы делаем всё сами». Местная независимая музыка, свободная от тренд-диктата и чартового безумия. Инди-музыкант не может быть конвейером, мы в это не играем, в отличие от серьезного продюсерского проекта. Инди-музыкант хорош тем, что он может отработать смену официантом в кафе и вечером поехать играть концерт.
— Почему назвала коллектив своей фамилией?
— Это мне посоветовал один неоклассический композитор. Он сказал: «Не морочь голову, уже существует название, которое будет всю жизнь с тобой и не устареет». Так и оставила.
— Помнишь ли свою первую серьезную попытку написать что-то именно для этого проекта?
— Помню запись первого сингла. Это была песня «Космонавт», которую мы записали с Антоном Малиненым и Мишей Фоминым. У меня там такой детский голос, ну ещё бы, мне в тот момент было 16 лет или что-то около того. Моя старшая подруга подарила мне 14 тысяч рублей на эту запись, другую половину мы собрали сами после концерта в баре. Это ощущалось как очень серьезный шаг.
— Творчество группы Terelya отличается большим количеством цитирований старых песен: искренность от русского рока, в то же время звуковые эффекты, синтезаторы очень напоминают советский и постсоветский синти-поп. Что слушаешь ты и какие коллективы вдохновляют тебя делать именно такой звук?
— Саундом у нас заведует Антон Макаров — рок-звезда, владелец сумасшедшей библиотеки дисков, винила, кассет, автографов и живых историй, связанных со своими любимыми группами. Он гик и гений, поэтому именно такой саунд — его «сны». Я же тащусь по французским синти-поп группам, советским легендам и всяческому зарубежному старью.
— В театре, естественно, надеваете сценические маски. А в тексты песен тоже вносится какой-то сценический образ или это уже исповедь?
— Ну исповедь, конечно, чересчур сильно сказано. Это, пожалуй, личный дневник с размышлениями, впечатлениями и сообщениями для тех, кого я очень люблю.
— Ты пишешь песни на негативных эмоциях или на позитивных? Или за много лет написания ты автоматически делаешь это?
— Мне не очень нравятся слова «негативный» и «позитивный». Уверена, что каждая эмоция нужна и сложна по своей внутренней структуре. Злость легко покажется негативной, но цель её может быть в том, чтобы защитить слабого, и тогда всё поменяется местами. Поэтому, думаю, пишется что-то как раз из сложных и парадоксальных чувств, которые рассматриваешь и видишь одновременно и то, и другое. Иногда из красивой мысли можно раскрутить песню, иногда из штуки, иногда на ходу и вообще без эмоций что-нибудь напевать и потом запомнить. Не все части этого процесса можно проанализировать и упорядочить в инструкцию, есть в этом и какой-то волшебный, божественный компонент.
— Почему грустных песен в твоем творчестве немного больше?
— Это как физиологическая потребность ощущается, когда тебе горько — начать писать какие-то стихи или песню в этом состоянии.
— Ты говорила, что заниматься музыкой стала в 15 лет. Искренняя романтичность в песнях осталась? Были ли потрясения, когда концепцию группы приходилось пересобирать заново?
— Конечно, потрясения были, они есть и сейчас. Группа постоянно пересобирается и уточняется, она живой организм, и это хорошо.
— Альбом «Среднестатистическая женщина», трек «Первая ракетка». Что вдохновило на обращение к спортивным метафорам?
— В этой песне спорт был нужен как концепт. Как рамка, в которую вклеивается то, что соревнования не предполагает, что не должно быть предметом соревнования. А мир, который я наблюдаю вокруг себя, очень любит концепцию «быстрее, выше, сильнее», или «успешней», «красивее».
— Для тебя быть артистом — это одиночество или внимание?
— К счастью, одиночество. К сожалению, одиночество.
— Вы с Антоном выглядите романтиками не своего времени. Когда, если бы не сегодня, ты бы хотела жить?
— В 60-х интересно было бы пожить, Антон бы точно был суперзвездой того времени.
— Ты перепевала песни Цоя. Как ты считаешь, кавер-версии — паразитизм на лаврах великих или новое интересное прочтение?
— Паразитизм на лаврах великих. Ну вообще, на самом деле мне кажется, это скорее хорошо, когда песня живет долго. Я бы и мечтать не могла о том, чтобы у меня случилась в этой жизни хоть одна песня, которая смогла бы спокойно меня пережить и осталась нужна людям после меня, после нас, в другом времени.
— Рассматриваешь ли ты исход, когда откажешься от музыки? Может, когда скажешь все, что могла. Как видишь этот страшный день?
— Я не думаю об этом вообще. Зачем мне об этом думать? Мне не кажется, что я могу отказаться от музыки сама. Но всю жизнь боюсь, что во мне выключится эта кнопка и я больше не смогу написать ничего приличного.
— Что в карьере станет для тебя той галочкой, которая позволит тебе самой сказать: «Я — успешная. Можно успокоиться»?
— Ничего не станет конечно.